За окном ещё было черно.
Раиса включила настольную лампу — ту, с жёлтым абажуром, которая осталась ещё от отца. Свет упал на её руки: красные от утренней ледяной воды. Она стояла у плиты, помешивая манную кашу — жидкую, почти прозрачную, как мать любила.
— Мам, я ухожу, — сказала она.
Из спальни донёсся слабый, надсадный стон. Раиса вздохнула, выключила газ и пошла поправлять одеяло..
— Спи. Скоро вернусь.
Она не ждала ответа. Мать уже не говорила — только открывала рот... Врач назвал это «прогрессирующая деменция», но Раиса знала проще: мать уходила по кусочкам. Сначала забыла, как зовут соседку. Потом — как варить суп. Потом — как улыбаться.
Осталось только тело. Тёплое, тяжёлое...
Раиса накинула пуховик, сунула ноги в зимние сапоги на плоской подошве. В зеркале прихожей мелькнуло её лицо — сорок лет, серые глаза, тонкие морщины у губ, которые она не красила никогда. Густые русые волосы стянуты в пучок так туго, что кожа на висках натянута.
— Красавица, — буркнула она себе под нос и вышла.
На улице было минус двадцать три. Снег скрипел так, что сводило зубы. Посёлок спал. Ни одного огня в окнах, только тусклые фонари на столбах горели каким-то больным, желтушным светом. Собака за забором тявкнула один раз и замолчала — даже ей было лень.
До остановки — пять минут ходу. Раиса шла быстро, не глядя по сторонам. Она знала каждый сугроб, каждый покосившийся забор, каждую доску. Двадцать лет одним и тем же маршрутом. Двадцать лет вставать в пять утра, потому что первый автобус в райцентр уходил ровно в пять тридцать.
Она никогда не опаздывала.
На остановке уже стоял дед Егорыч с рюкзаком — ехал на рынок продавать вязаные носки. Кивнул молча, закурил вонючую папиросу. Раиса встала в двух метрах, чтобы не вдыхать дым. Смотрела на дорогу, на чёрную ленту асфальта между белыми полями, и ни о чём не думала.
Это было её главное умение — не думать. Выключить голову, как выключают свет в ненужной комнате.
Фары показались из-за поворота. Жёлтые точки, сначала маленькие, потом всё больше, и вот уже железная коробка автобуса — старого «ПАЗа», крашенного когда-то в синий, а теперь одинаково грязного со всех сторон. Автобус заскрипел тормозами, дверь с противным шипением открылась.
Раиса поднялась на ступеньку.
В салоне горел только один светильник — над кабиной водителя. Жёлтый, как и у неё дома. Салон пах соляркой, железом и чуть-чуть — дешёвым табаком. Сиденья были пусты. Она села на своё место — третье слева у окна — и положила сумку на колени.
— Здравствуйте, Григорий Степаныч, — сказала она, не глядя вперёд.
— Здравствуйте, Рая.
Голос у него был низкий, с хрипотцой. Курящий, уставший, но — странное дело — каждый раз, когда он произносил её имя, у неё внутри что-то чуть-чуть сжималось. Где-то под рёбрами, с левой стороны. Совсем чуть-чуть.
Она заметила это впервые года два назад. И с тех пор запретила себе это чувство. Потому что нельзя. Потому что ей сорок, мать лежит, и она никому не нужна с этой поклажей. А он… Что он? Водитель автобуса. Снял угол у тётки Зои на окраине. Разведён. Дети в городе, звонят раз в полгода спросить, жив ли.
Два одиночества на разных концах маршрута.
Автобус тронулся. За окном поплыли чёрные силуэты деревьев, столбы с проводами, редкие дома с потухшими окнами. Раиса смотрела в стекло, но видела своё отражение — серое, усталое, с натянутым пучком.
Григорий вёл молча. Она знала, что он иногда смотрит на неё в зеркало заднего вида. Видела краем глаза, как его взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Но ни разу не повернула головы. Ни разу не улыбнулась.
Так ехали два года. Сорок минут туда, сорок обратно. «Здрасте» и «До свидания». Иногда — «Сдачи не надо», когда она расплачивалась за проезд.
Раиса знала о нём только то, что говорят в очереди: что жену бросил, что пьёт по выходным, что у него золотые руки — автобус свой сам чинит. И ещё: что он когда-то учился на художника, но не закончил, потому что в девяностые было не до того.
Однажды она увидела у него на приборной панели старый, потёртый карандашный рисунок — женский профиль, тонкая шея, волосы распущены. Спросить не решилась. Подумала: «Наверное, бывшая». И почему-то тогда впервые за долгое время захотелось заплакать.
Но она не плакала. Раиса не плакала вообще. С того самого дня, как отец умер на её глазах от инфаркта — прямо за праздничным столом, с вилкой в руке. Ей тогда было двадцать пять. Она вытерла ему лицо салфеткой, вызвала скорую и сказала матери: «Не плачь, мам. Он уже не вернётся».
С тех пор прошло пятнадцать лет. Мать плакала часто. Раиса — ни разу.
Автобус подпрыгнул на выбоине. С потолка посыпалась мелкая пыль. За окном начало светлеть — сначала краешек неба над горизонтом стал серым, потом лиловым, потом розовым.
— Рая, — вдруг сказал Григорий.
Она вздрогнула. Он никогда не начинал разговор первым.
— Что?
— А вы замужем были?
Вопрос ударил под дых. Она резко повернула голову — и встретилась с ним в зеркале. Серые глаза в серые глаза. Он не отвёл взгляд.
— Была, — сказала она тихо. — Он умер.
— Давно?
— Десять лет назад. Рак.
Григорий молча кивнул и переключил скорость. Автобус затарахтел громче — они въезжали на подъём. Снег по сторонам дороги был розовым от рассвета.
— А вы? — спросила Раиса. Голос сел от волнения, но она сделала вид, что просто кашляет в кулак.
— Разведён, — коротко бросил он. И добавил после паузы: — Пятнадцать лет терпел. Она пила. Я всё думал — спасу. Не спас. Себя чуть не угробил.
Он сказал это буднично, как о цене на бензин. Но Раиса увидела, как его пальцы сильнее сжали руль — костяшки побелели.
Она хотела сказать что-то тёплое. «Мне жаль». «Вы молодец, что ушли». «Не вините себя».
Но не сказала ничего.
Потому что слова — они тяжёлые. А в её жизни и так тяжело.
Автобус остановился на конечной. В городе уже горели вывески магазинов, спешили люди с кофе в пластиковых стаканчиках. Другая жизнь — быстрая, громкая, чужая.
Раиса встала, поправила сумку и пошла к выходу. У двери задержалась на секунду.
— Спасибо, — сказала она. — За… разговор.
Григорий не обернулся. Только козырнул ей в зеркало — двумя пальцами к виску.
— До вечера, Рая.
Она шагнула в морозное утро, и холод обжёг лицо. На глазах выступили слёзы — не от чувств, от ветра. Она быстро смахнула их,и пошла к серому зданию администрации, где её ждала стопка накладных, пустой кофе и восемь часов цифр.
Ничего не изменилось.
Но внутри, под рёбрами, с левой стороны, снова что-то сжалось.
Сильнее, чем обычно.
Продолжение следует ...