Ноябрь навалился сразу — серым небом, мокрым снегом, ветром, который дул отовсюду сразу. К вечеру дорогу замело так, что «ПАЗ» полз, как слепой щенок, тыкаясь фарами в белую муть. Григорий матерился сквозь зубы, переключая скорость на пониженную. В салоне никого, кроме Раисы. Егорыч заболел,эту зиму обещали лютую, никто не хотел рисковать.
Только Рая не могла. У неё работа. У неё мать. У неё нет выбора.
Она сидела на своём месте, прижавшись лбом к холодному стеклу. Всю неделю не спала — у матери начались ночные крики. Громкие, бессмысленные, на одной высокой ноте.. Утром пила три чашки кофе подряд и ехала в город с красными глазами.
Она думала, что Григорий не замечает. Он вообще никогда ничего не замечает — сидит себе за баранкой, молчит, курит на остановках. Нормальный мужик, каких много. Ей даже нравилось, что он не лезет с разговорами. Не надо врать, что всё хорошо.
Но сегодня он сказал, не оборачиваясь:
— Выспалась бы хоть раз.
Это было не вопросом. Утверждением. Она промолчала. Тогда он добавил:
— Я вижу, Рая. У вас круги под глазами — как у боксёра после нокдауна.
— Спасибо за комплимент, — буркнула она.
Он хмыкнул и замолчал. До самого города больше не проронили ни слова.
В райцентре Раиса вышла, не попрощавшись . Снег тут же набился за воротник, ледяными пальцами провёл по шее. Она вздрогнула, поправила шарф — старый, ещё мамин — и быстрым шагом пошла к администрации.
Григорий смотрел ей вслед в зеркало заднего вида. Смотрел, как она идёт, чуть ссутулившись, как ветер треплет концы шарфа, как она на ходу поправляет выбившуюся прядь. И думал о том, что вот уже два года видит эту женщину каждое утро и каждый вечер. Знает, как она пахнет мылом и снегом. Знает, что она всегда садится на третье сиденье слева. Знает, что никогда не красит губы.
И что она ему нравится.
Не так, как нравятся женщины в кино — с бабочками в животе и глупыми улыбками. А как нравится тихая музыка, которую слушаешь в одиночестве. Без свидетелей. Боясь спугнуть.
Он закурил, выпустил дым в открытое окно. Потом достал из бардачка потрёпанный блокнот — тот самый, с рисунками. Открыл на чистой странице и быстрыми, уверенными штрихами начал рисовать.
Спину в пуховике. Пучок на затылке. Локоть, прижатый к сумке.
Закончил через пять минут. Посмотрел — вышло похоже. Даже слишком.
— Дурак, — сказал он себе и захлопнул блокнот.
***
Вечером метель усилилась. В четыре уже стемнело, фонари зажглись раньше обычного. Раиса вышла с работы в половине шестого — задержали отчёты. На улице её встретил ветер, который хлестал по лицу мокрыми снежными плетьми.
Автобус стоял на стоянке, двигатель работал на холостых — Григорий прогревал салон. Она заскочила внутрь, отряхиваясь, как воробей после лужи.
— Фух, ну и погодка, — выдохнула она.
— Садись, — кивнул он. — Поехали, пока дорогу совсем не замело.
Она пошла на своё место, но на полпути споткнулась о порожек — чёрт, вечно эти ступеньки выше, чем кажутся. Сумка выпала из рук, папки с бумагами веером разлетелись по полу, и в тот же миг с её головы сорвался шарф.. Он упал прямо в проходе...
— Чёрт, чёрт, чёрт, — забормотала Рая, вставая на колени. Она торопливо собирала бумаги, лицо горело от стыда — сорок лет, а как девчонка растяпа.
Она не заметила, как Григорий поднялся с водительского сиденья. Как подошёл. Как наклонился.
Он поднял шарф.
— Держи.
Она подняла голову и замерла. Он стоял прямо над ней — высокий, широкий в плечах, лицо в тенях от тусклой лампы. Серые глаза, морщины у висков, седые нитки в тёмных волосах. Пахло от него табаком, морозом и ещё чем-то — может, бензином, а может, просто мужчиной.
Их пальцы встретились на шарфе.
Его рука была грубой, с мозолями на ладони.. Они так и застыли на секунду — он держал шарф, она держала шарф, и между их ладонями было всего полсантиметра пустоты, заполненной теплом.
— У вас глаза, — тихо сказал Григорий, — как первый лёд. Светлые и с трещинками.
Она не знала, что ответить. Никто никогда не говорил ей таких слов. Муж — тот говорил «каша пересолена» и «ты устала, ложись». А этот — про глаза. Про лёд. Про трещинки.
Раиса медленно выпрямилась. Шарф остался висеть между ними — он всё ещё держал его за край, и она не забирала.
— Григорий Степаныч, — сказала она. Голос дрогнул, но она сделала вид, что просто замёрзла.
— Зовите Гришей, — ответил он. — Мы ж не на работе.
Она посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах не было насмешки, не было жалости, не было того мужского «ну давай уже, что ты тянешь». Было что-то другое. Тихое. Осторожное. Как будто он боялся спугнуть птицу.
Рая улыбнулась.По-настоящему — уголки губ вверх, морщинки у глаз собрались в лучики, и на щеках появились ямочки, которых она сама у себя никогда не замечала.
— Хорошо, Гриша, — сказала она. — Поехали.
Он кивнул, вернулся на своё место, завёл автобус. Раиса села на своё — теперь не на третье слева, а на второе. Ближе к кабине.
Всю дорогу до посёлка они молчали. Но молчание было другим — не тяжёлым, не усталым, а каким-то тёплым, как одеяло, которым можно укрыться вдвоём.
За окном валил снег. Фары выхватывали из темноты летящие белые хлопья. А в салоне, в жёлтом свете одинокой лампы, двое взрослых, уставших, битых жизнью людей вдруг почувствовали, что ноябрь — не самый плохой месяц в году.
На остановке Раиса вышла. Обернулась.
— Спокойной ночи, Гриша.
— И вам, Рая. Шарф завязывайте крепче. А то ветер унесёт.
Она прижала шарф к груди. Постояла секунду. Потом развернулась и пошла в темноту, к своему дому, к своей матери, к своей тяжёлой жизни.
Но теперь она шла быстрее. И почему-то улыбалась.
Водитель автобуса ещё долго смотрел в зеркало заднего вида, пока её фигура не растворилась в метели. Потом достал блокнот, открыл его на рисунке — спина, пучок, локоть. Провёл пальцем по карандашным линиям и тихо сказал:
— Дурак, Гришка. Старый дурак.
Автобус чихнул выхлопной трубой и уехал в ночь.
Продолжение следует ...