Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 123
Жених с невестой сидели теперь рядом. Очень красивые. Вокруг них собрались родственники с обеих сторон – человек двадцать, не меньше, и все в нарядных, хотя и просторных от жары одеждах. Мехмед в белом одеянии и белом тамальгусте – головном уборе, который так искусно намотан, что виден только узкий разрез для глаз. Ткань тонкая, дорогая, явно заказывали специально к этому дню у лучшего мастера в округе.
Невеста, тоже в белом одеянии, синей накидке, расшитой серебряными нитями по краям. Узор на накидке непростой – древние обережные знаки, которые передаются в их семье из поколения в поколение. Волосы заплетены в тоненькие косы черного цвета, они спускаются до пояса и тихонько звенят при каждом движении – в некоторые из них вплетены крошечные серебряные колечки.
На золотой цепочке висел крест Агадеса – самый известный символ туарегов, древний и узнаваемый даже издалека. Цепочка тонкая, но прочная, такой уже много лет – носила еще бабушка невесты. Также из золота подвески тероут, красиво украшенные гравировкой в виде завитков и песчаных волн, и хирур – крупные серьги, закрепленные в косички, чтобы не мешали при движении. Серьги тяжелые, искусной работы, и когда невеста поворачивает голову, они мягко покачиваются, поблескивая на солнце.
Сама девушка также отличалась той экзотической красотой, которой славятся женщины племени туарегов: высокие скулы, миндалевидные глаза с длинными черными ресницами, смуглая кожа с медным отливом и тонкая линия бровей, словно обведённых тушью. Она держалась с достоинством, но в уголках губ пряталась легкая улыбка, заметная только тем, кто смотрел достаточно долго.
Жара становилась невыносимой. Солнце стояло в зените, и от земли поднималось марево, дрожащее и липкое, как кисель. Тени почти не было – даже под навесами воздух казался раскаленным. Хадиджа собрала всех вокруг себя – она говорила тихо, чтобы никому не мешать из гостей, и все участники торжества из российской делегации невольно придвинулись ближе, чтобы не упустить ни слова.
– Сейчас час молитвы, видите, все расходятся. Где-то после нее, часа в три, должны начаться верблюжьи бега. Приз будет вручать молодые муж и жена. Это немного неожиданно. Обычно такие состязания проводятся по праздникам, а тут, на свадьбе... Но это их дело. Надя, я предлагаю идти к себе. На жаре три часа нам будет тяжело.
Лера, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, спросила:
– Хадиджа, факих обещал поговорить со мной, это когда может быть?
– Скорее всего на закате дня, после вечерней молитвы. Он пригласит нас на чай. У него хороший чай, с травами, которые растут только в этом районе. Не упустите случай попробовать.
Жара действительно стала невыносимой, какой-то звенящей – даже воздух, казалось, гудел от перегрева. Вода почти у всех кончилась, и фляги висели пустые, легонько покачиваясь на поясах. У кого-то оставалось на дне несколько глотков, но делиться уже не предлагали – каждый берег последнее для себя.
Решили идти не торопясь, хотя каждый шаг давался с трудом: песок обжигал даже сквозь подошвы, и солнце пекло макушку так, что казалось – волосы вот-вот начнут потрескивать. Несколько раз останавливались в тени чахлых акаций, но её было так мало, что она едва прикрывала одного человека. Через полчаса муки под солнцем они наконец-то окунулись в прохладу своего временного дома.
Стены из самана держали накопленную за ночь прохладу, и она казалась почти драгоценной. Из-за жары никому, и даже прожорливому Бонапарту, совершенно не хотелось есть. Все расселись с бутылками воды по углам помещения – кто на лежанках, кто прямо на полу, поджав ноги и сняв обувь. Стены были немного прохладными, и к ним прижимались спинами, лбами, плечами, стараясь остудить разгорячённые тела. Кто-то расстегнул рубашку, кто-то снял головной убор и обмахивал им лицо.
Отдышавшись, Надя сказала:
– Кто хочет, может бутерброды нарезать. У меня нет сил. Совсем. Я даже до стола дойти не могу, честно говоря.
Судя по выражениям лиц, никто не горел желанием заниматься обедом. Лица выглядели бледными и уставшими, с покрасневшими от солнца щеками и носами. Рафаэль спросил Леру:
– Если хочешь кушать, я сейчас что-нибудь сделаю... Хлеб у нас есть, колбаса, сыр. Не шедевр кулинарии, но поесть можно.
Невеста обмахивалась какой-то тетрадкой – старой, мятые страницы ходили ходуном – и покачала головой:
– Только пить, пить и еще раз пить. Как они живут в такой жаре? С ума можно сойти. Я уже думаю, может, у них организм устроен как-то иначе? Потому что сейчас просто растекаюсь.
Надя усмехнулась, отпила еще маленький глоток и ответила:
– Лера, они так тысячелетиями здесь жили. Привыкли. Хотя я сама смотрю на укутанных по самые уши мужчин, и мне их жалко. Как они не задыхаются – загадка. Но говорят, что так они спасаются от песка и солнца. Может, и правда. Как жители Средней Азии ходят в ватных халатах в самую жару.
– А может, просто привыкли, – лениво протянула Лера. – Как рыбы в воде. А мы здесь рыбы на берегу.
Так, лениво переговариваясь, изредка замолкая на несколько минут, они просидели в прохладе помещения пару часов. Голоса звучали тихо, без обычной энергии – жара высасывала силы из каждого слова. Кто-то задремал, прислонившись к стене. Кто-то просто сидел с закрытыми глазами, слушая собственное дыхание. Рафаэль, посмотрев на часы, – старые механические, с потертым ремешком (электронные бы здесь просто не выдержали), – сказал:
– Без пятнадцати три. Скоро начнутся бега. Есть желающие подышать пылью под солнцем? Только честно. Не надо геройства.
Зизи и Жаклин синхронно отрицательно помотали головами. Зизи даже не открыла глаз, только рукой махнула – мол, ни за что. Бонапарт буркнул из своего угла:
– Я что, верблюдов не видел? К тому же кормят там так себе, не пойду.
Рафаэль посмотрел на Леру:
– Ты как, есть желание? Можем сходить, чисто посмотреть. Вручение приза – это может быть красиво. Молодожены, все дела. Фото и видео сделаешь.
Невеста поморщилась, потерла висок и ответила:
– Желание есть, но возможностей нет, милый. Я что-то не очень себя чувствую. Голова тяжелая какая-то.
– Так, стоп: кружится, тошнит? Что с тобой? – Рафаэль нахмурился и подсел ближе.
– Просто как-то мне нехорошо… – невеста посмотрела на него виноватыми глазами, как провинившийся ребенок. – Я думала, пройдет, но не проходит. Наверное, перестояла на солнце, когда они обряд проводили.
Надя поднялась, отставила бутылку и сказала:
– Испанец, температуру померяй.
Рафаэль быстро сходило в комнату с оборудованием, принёс градусник. Встряхнул, сунул девушке под мышку.
– Милый, двадцать первый век на дворе, а ты все такой старинной штукой пользуешься, – слабо улыбнулась она.
– Ты не поверишь, но точнее прибора еще не придумали. Ни одна электроника с ним не сравнится, – упрямо сказал Креспо. Сидящая в стороне Надя кивнула:
– Да это так.
Вскоре Рафаэль достал градусник, посмотрел. Прибор показал температуру чуть выше нормы: тридцать семь и две. Вроде бы не критично, но состояние явно было нездоровое. Надя подошла к Лере, взяла ее за руку, что-то тихо спросила на ухо.
– Испанец, иди погуляй где-нибудь. Или просто выйди на воздух. Мы тут сами разберемся, – сказала Шитова спокойно, но с той интонацией, которая не предполагала возражений.
Креспо хотел что-то сказать, но передумал, кивнул и вышел во двор. Он сел в тени под навесом, глядя, как далеко за лагерем поднимается пыль – наверное, уже собирались участники бегов. О чем они там шептались внутри, испанец не знал. Лера что-то отвечала коротко, Надя кивала. Потом обе замолчали. А через несколько минут вышли и уселись рядом на ящики с довольными лицами, странно спокойными для такой жары.
– Рафаэль, – сказала Надя. – Лера просто перегрелась. На солнце сейчас нельзя вообще находиться. Ей бы отлежаться, а еще не допускать обезвоживания организма. Жаропонижающее не советую, температура не достигла критической отметки.
– Да, я знаю, – сказал испанец. Почему-то вспомнились молодые родители, которые, когда видят, как у их малыша температура поднимается чуть выше тридцати восьми градусов, начинают обрывать телефоны «Скорой помощи».
Судя по далекому реву верблюдов – низкому, тягучему, похожему на скрип несмазанных ворот, – бега начались. Доносились и крики погонщиков, и какой-то ритмичный шум, может быть, хлопки.
– Надя, а они не обидятся, что мы не пришли? – спросил Креспо, поглядывая в сторону лагеря.
– Нет. Каждый принимает решения сам. Здесь всё просто. Мы не родственники. Они делают только то, что оговорили конкретно. Если бы пообещали, что обязательно придём, тогда другое дело. Слово надо держать, это признак уважения. А так – нет.
– Фух, как жарко, – Надя расстегнула еще одну пуговицу рубашки, потом еще одну, выпила несколько глотков воды и сказала: – Ну не везет нам с этим поселением. То нападение, то свадьба. Тут работы на день осталось, ну на два. Честно, уже на базу хочется. Кашки рисовой, горячей, с маслом и изюмом, и соку какого-нибудь фруктового. Холодного. И душ чтобы был. Настоящий, а не из ковшика.
Лера слабо улыбнулась:
– И пива... холодненького, с солёной рыбкой…
– Лера, не дразни понапрасну. Я же сейчас слюной захлебнусь, – Надя прикрыла глаза, улыбаясь устало. – Но про пиво не забудь – при всех было сказано. Ты где его спрятала, интересно? Где на нашей базе такое секретное место, о котором никто не догадывается? Ты там организовала маленький пивной рай, да?
– Надя, мне отец посоветовал – в берцах.
Наступила тишина.
– В смысле – в берцах? – спросила Шитова, глядя на девушку удивлённо.
Все как по команде уставились на Леру. Рафаэль даже рот приоткрыл. Бонапарт, который пришёл сюда пару минут назад, оторвался от стены. Лера же безмятежно обмахивалась тетрадью, как опахалом, и выглядела так, будто сказала что-то самое обыденное в мире.
– Папа сказал, что если везти в ящике, то увидят, могут не пропустить. Таможня, досмотр, вопросы. К тому же в мусульманских странах алкоголь не приветствуется. А в берцы никто заглядывать не станет. Вот я по литровой банке в каждый ботинок и положила, а сверху затолкала упаковочной бумаги. Обувь ведь форму должна держать при транспортировке. Мы когда в магазин приходим, из коробки пару достаем, там внутри пенопласт. Ну, а в моем случае – пиво. И не видно, и банки не помнутся. В общем, всё доехало абсолютно целым.
Рафаэль ошарашенно поглядел на нее:
– Ну ты даешь, Лера! Ты еще и контрабандистка? Я теперь на тебя совсем по-другому смотрю.
Ответ был честным, без тени смущения:
– Папа самолет оплатил. Что хотим, то и везем вам сюда. А это была страховка. От жары, плохого настроения… от всего.
Бонапарт наконец подал голос, хрипловатый после долгого молчания:
– Лера, а сколько ящиков пива по берцам разошлось? В пересчете на пары обуви.
– Так, дай-ка вспомнить… Пятьдесят пар, то есть полсотни литров. Получается два ящика с хвостиком. Если бы больше, то могли возникнуть вопросы, куда столько обуви.
Бонапарт осклабился:
– Мадемуазель Валерия, вы самая прекрасная женщина на свете! Пиво в Сахаре, холодное – это бальзам на утомленную душу. Я пустую банку, как символ счастья, буду возить с собой, – расшаркался охранник.
Надя усмехнулась и махнула рукой:
– Лера, не слушай этого гражданина. Он за пиво родину продаст. И не одну, а все три, которые у него были.
Женщины рассмеялись.
– А почему три? – спросила Лера.
– Ну, потому что он родился в одном месте, потом рос в другом, а теперь живет в третьем. И всюду считает, что здесь его родина. Такой вот гражданин Африки.
Вскоре все вернулись внутрь. Солнце садилось. Оранжевый свет затекал в щели между ставнями, ложился полосами на глиняный пол. Стало не так жарко. Даже появился легкий ветерок – сухой, но приятный после дневного пекла. Кто-то вздохнул с облегчением, кто-то потянулся.
Надя поднялась, поправила одежду и обвела всех взглядом:
– Так, народ, давайте поедим, а то, может быть, сегодня опять в гости придется идти. Покоя нет с этими хозяевами. Рафаэль, Бонапарт – пройдитесь с репеллентами по комнатам и не забудьте нашей охране отнести воды. Девушки, давайте что-нибудь соорудим на ужин. Лера, ты сиди, отдыхай. Тебе сегодня еще на переговоры идти.
Все задвигались. Креспо с охранником взяли баллончики и ушли во внутренние помещения – оттуда сразу послышалось шипение и характерный химический запах. Девушки зашелестели пакетами, зашуршали пластиковой посудой. Лера осталась сидеть на лежанке, прикрыв глаза, но уже не такая бледная, как днем.
Помощницы быстро нарезали бутербродов, открыли банки с консервами и тушенкой. Рафаэль принес из угла початый батон хлеба и пластиковую разделочную доску. Уже начал шуметь чайник, поставленный на газовую горелку, и запахло крепким чаем – терпким, с горчинкой, тем самым, который всегда брали в экспедиции, потому что он бодрил лучше любого кофе.
Бонапарт с бутербродом в руке повернулся к Наде – сыр свешивался с хлеба, но упитанного африканца это, кажется, совсем не волновало:
– Надя, как ты думаешь, на сколько здесь мы дней задержимся?
Шитова откусила, прожевала, задумалась.
– На два дня, точно. Если бы не сегодняшняя свадьба, то послезавтра бы уже стали собираться. Поселок-то не очень большой, меньше Тессалита. Да и детей в семьях меньше. Три, четыре. Вспомни Тессалит – там по пять, по шесть. А здесь скромнее. Но гостеприимство – то же самое. И тягомотина с ритуалами – тоже.
Когда стали разливать чай, Хадиджа прошлась по кругу, вручая каждому по несколько конфет. Они были странные, в обертках с надписями на непонятном языке – может, турецкие, может, марокканские. Откуда она их брала здесь, уму непостижимо. Может быть, наладила хорошие отношения с каптерщиком? Или просто возила с собой на всякий случай, зная здешние обычаи. Конфеты были приторные, с ореховой начинкой, но в данный момент казались невероятно вкусными.
Окончательно стемнело. На бархатное небо высыпались россыпи звезд – таких ярких и густых, как в городе никогда не бывает. Млечный Путь протянулся через весь небосвод огромной светящейся полосой. Сразу стало слышно цикад и звон всякой летающей мелочи, которая выползла из щелей с наступлением прохлады.
От входного проема послышалось легкое постукивание. Все переглянулись. Лера приоткрыла глаза, Надя отставила чашку. В помещение, нагнувшись – дверной проем был низковат для взрослого мужчины, – прошли двое молодых туарегов. Оба в темно-синих одеждах, с небрежно намотанными тамальгустами. За ними, чуть помедлив, зашел сам факих Идрис.
В традиционном жесте приветствия он прижал ладонь к груди и слегка поклонился. Голову не опустил – здесь это не принято, – но жест вышел исполненным достоинства и уважения. Заговорил, обращаясь к Наде, отводя правую руку, согнутую в локте, направо. Слова произносил неторопливо, растягивая гласные, как это делают старейшины.
Хадиджа перевела:
– Факих Идрис приглашает всех нас на чай. Сегодня радостный день, Мехмед стал мужем прекрасной женщины, – переводчица сделала паузу и уточнила. – Вот так: не женился, а стал мужем. Это важно для них. Разница большая.
И уже отдельно добавила, обращаясь к Лере:
– Он сказал, вы сможете поговорить о делах, которые нам интересны.
Факих говорил поочередно, обращаясь к Наде и Лере, потом снова к командиру группы. Согнул руку в локте вправо и замер – явно ждал ответа.
Шитова подала команду:
– Так, коллеги, собираемся и идем. Быстро. Леру не трогайте, она со мной. Остальные – тихо, смирно, без лишней инициативы, как детки в садике. Строго за воспитательницей.
– Может быть, нам еще за ручки взяться и парами пойти? – хмыкнул Рафаэль.
Надя с зыркнула на него, но ничего не сказала. Креспо прикусил язык.