Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 122
Визитёры ушли, простившись традиционно – полупоклон, правая рука к сердцу. Никто не нарушил обычай, никто не добавил лишнего слова. Ужин прошёл как-то расслабленно. Бонапарт всё время допытывался у Нади и Хадиджи про обычаи на свадьбе туарегов. Ему хотелось понять каждую мелочь: кто сидит, кто говорит, что едят. Очень огорчился, что нет широкого стола в его понимании – ни скатерти, ни закусок рядами, ни выпивки.
Надя объяснила:
– Вот ты, Бонапарт, хотя африканец, но бесконечно далек от традиций и нравов своего народа. В тебе французского больше, чем во всех туарегах вместе взятых.
Охранник насупился.
– Ты не обижайся. Как у нас в России говорят, на правду не обижаются. Лучше послушай. У людей пустыни все четко продумано. Например, отчего они не делают столько блюд, готовясь к празднику, как мы привыкли. Просто у туарегов нет возможности долго хранить продукты. Приготовили, тут же съели. А на свадьбу, где гуляет всё поселение, стол с тремя сменами блюд накрыть просто невозможно. Поэтому чай, сладости. Как правило, египетские финики. Ну или, редко, тикра.
– А что это такое? – поинтересовалась Лера.
– Это смесь тех же фиников, тмина, миндальных орехов, муки и оливкового масла. Также на столе могут присутствовать молоко и все продукты из него. Ну и мясо, разумеется, но с таким расчётом, чтобы оно полностью всё было употреблено. Ни остатков, ни заготовок – только то, что уйдёт за вечер.
– Как скучно они тут живут, – проговорил Бонапарт.
– Ничего, после праздника догонишься банкой с тушенкой, я тебе ее лично выдам, – рассмеялась Надя.
Охранник насупился:
– Ну вот, практически оскорбили. У людей радость, а ты – тушёнка. Да её уж третий год догоняю. Всё никак. Вон, даже похудел немного, – и он любовно погладил свой немаленький живот. – Ладно, хоть чаем угостят. И то счастье.
Креспо, глядя очень серьёзно, решил добавить каплю масла в огонь:
– Бонапарт, ты как гость имеешь право погонять на верблюде. Поучаствовать в гонках, так сказать. Приз получишь – целого козлёнка. Зарежут при тебе, подарят шкуру и мясо. Это намного лучше, чем тушенка.
Девушки прыснули. Ещё недавно Бонапарт, как военный руководитель над маленькой армией в лице Андре, командовал своим подчинённым, делая вид, что защищает всех. А сейчас он просто охранник. Расслаблен, в глазах огоньки. Предлагать ему с такой комплекцией поскакать на верблюде было изощрённым сарказмом. Грудь вперёд, живот на седло – зрелище не для слабонервных.
– Да ну вас, фантазёры, – беззлобно фыркнул Бонапарт и взял ещё один бутерброд. Хлеб с маслом и сыром, всё просто, но ему хватало.
Рафаэль перед сном прошёлся по всем помещениям и обработал репеллентами. Хотя здесь и мало было живности, но она имелась, и под звон кровососущих спать не хотелось. Тонкий писк над ухом сводил с ума быстрее любой жары.
Надя, пока Креспо занимался благоустройством, сказала Лере:
– Спасибо тебе за химию. Теперь пахнет хоть цветами, а не дихлофосом. С тем было просто невозможно. Голова кружилась ещё до ужина. Так, народ, давайте спать. Завтра у нас день тяжёлый. От безделья время идёт очень медленно. Каждая минута тянется, как жвачка.
Все разбрелись по уже освоенным местам. Генератор Бонапарт выключил по приказу Шитовой ради экономии топлива, осталась дежурная лампочка на аккумуляторе, чтобы был виден выход. Лера рядом с Рафаэлем лежала в спальнике, уложенном на раскладушку.
Креспо спросил:
– Милая, у тебя всё нормально? Не жёстко? Кровати сюда мы притащить не смогли. Вот только такие лежанки.
– Да нормально. Если бы знал, на чём я спала в Сорбонне.
– В смысле – на чём? Разве там не комфортабельные условия для студентов?
– Ах, если бы! Матрац тоньше одеяла. Ощущение было такое, что я лежу на голых досках. Да так оно, по сути, и было. Просыпалась с отпечатками планок на спине.
– И почему?
– Потому что в так называемой процветающей Европе, как оказывается, очень любят экономить на многих вещах. Горячая вода дважды в день, чтобы помыться. Да и то каждому студенту отводится всего по 10 минут. Насчет отопления я вообще молчу. Там его практически и не было. Даже когда температура за окнами опускалась до 10 градусов. В кампусе было градусов по 15, и все время приходилось ходить укутанной в несколько теплых вещей. А обогреватели электрические ставить нельзя – экономия электроэнергии, к тому же их в продаже днем с огнем не сыщешь, считаются экологически вредными: выжигают кислород.
– Поэтому ты бросила там учиться?
– Не совсем, я перевелась в Оксфорд. Там хоть койки нормальные, – она тихо хмыкнула. – И кормили лучше. Правда у британцев свой бзик. Например, нет смесителя, а вместо него два крана. Один с холодной водой, один с горячей. Вот как хочешь, так и смешивай. Еще с отоплением те же беды, только холоднее, а из-за большой влажности постоянно плесень. Поэтому я к суровым условиям жизни привычная. И потом я же сама хотела пройти тот же путь, что и ты, чтобы быть равной тебе и рядом.
Потихоньку все уснули. Дышали ровно, только изредка кто-то ворочался на раскладушке.
Утро было уже стандартным. Половина козлёнка, ведро молока. В этот раз парни принесли кружок местного сыра – плотный, чуть зернистый на изломе. Пряный запах мяса, чая и кофе разбудил даже такую соню, как Лера. Она открыла глаза первой из женщин, втянула носом воздух и села на спальнике.
– У нас сегодня сыр! – это провозгласил Бонапарт, своим воплем напомнив Рафаэлю Рокфора из мультика про Чипа и Дейла. Он уже стоял у входа с ножом, готовый нарезать.
Сыр оказался нежным, со сливочным вкусом. Неплохая добавка к чаю и кофе – не перебивает, а дополняет. Охранник жевал медленно, с закрытыми глазами.
Рафаэль спросил переводчицу:
– Хадиджа, а когда здесь начинается свадьба?
– Да утром, пока не очень жарко, – ответила она и отпила глоток из кружки. Потом продолжила. – Сначала жених едет к шатру невесты. Будет выкупать. А её подружки будут над ним всячески издеваться и пытаться вывести из себя. Задавать глупые вопросы, требовать невозможного. Если он выдержит, и их устроит его выкуп, то потом они едут к мулле, который соединяет их руки молитвой. Потом они едут к двум соединённым шатрам – жениха и невесты. Там гости их поздравляют, дарят подарки, желают счастья. Потом чаепитие. Угощают гостей мужчины. После обеденной молитвы – верблюжьи бега, с призами. Шумно, очень громко и пыльно. Потом муж уезжает в дом жены и целый год будет доказывать, что жена не ошиблась, выбрав его.
Бонапарт присвистнул:
– Ого, вот это правила! Целый год ходить по струнке.
Где-то около восьми часов утра к ним пришли молодые люди – друзья жениха – и предложили проводить гостей на праздник. И впервые за два приезда в это поселение бригада русских врачей и помощников прошла вместе с друзьями жениха почти через весь посёлок. Дома с толстыми стенами, загоны для верблюдов и другого скота. Очень яркие своей необычной красотой лица женщин туарегов – высокие скулы, глаза вразлёт, на руках синие узоры хной.
Всё было очень просто и притом невероятно экзотично-красиво. Лера крутила головой на триста шестьдесят градусов: не упустить ни одного лица, ни одного украшения, ни одного человека.
На окраине поселения на некотором расстоянии друг от друга стояли два шатра. В том, что слева, на подушках, положенных друг на друга, восседала невеста. Сказать, что она была красива, – это вообще ничего не сказать. Белоснежное платье, ярко начищенные, сверкающие мониста, белый платок и украшение, похожее на тиару с височными подвесками – каждая деталь звенела при малейшем движении. Она не шевелилась, только глаза перебегали с одного гостя на другого, что выдавало в красавице внутреннее волнение. Явно не привыкла к тому, что столько людей на нее изучающе смотрят.
Лера шепнула Рафаэлю в ухо:
– Очень похоже на наши древние украшения – очелье. И височные кольца такие же тонкие, и лунницы. Удивительно, как разные народы приходят к одним формам.
Справа показалась процессия молодых мужчин. Жених был где-то внутри, полностью скрытый плечами и спинами товарищей – только белое пятно мелькало между локтями. И тут же невесту окружили подруги, встав в тесное кольцо перед ней: ни пройти, ни посмотреть толком, ни ветру пробраться. Молодые мужчины разомкнулись, и вперёд вышел жених – Мехмед. В белом одеянии, белом тамальгусте, плотно облегающем голову и шею, оставляя открытым только лицо. И со стопами, густо покрашенными хной – они были оранжевые, почти красные, каждый палец украшен отдельно. У туарегов это считалось пожеланием плодородия: чем ярче, тем лучше, чем гуще слой, тем больше детей будет в молодой семье.
Друзья жениха положили на землю перед шатром стопки красивых тканей – шёлк, хлопок, что-то шерстяное с длинным ворсом. На отдельном платке – очень красивый кинжал с изогнутой рукоятью, украшенной медной насечкой, и инструменты: молоток, два зубила, шило. Это для отца невесты: знак, что зять умеет работать руками, а не только торговать, пасти скот или воевать.
Один из сопровождавших друзей Мехмеда вёл на поводу светлого, очень тщательно расчёсанного верблюда – шерсть блестела на солнце, на шее болтались кисточки из чёрной шерсти, на ногах – широкие браслеты из кожи с бубенцами. Животное шло плавно, важно перебирая длинными ногами, будто само знало, что участвует в важном событии.
Со стороны невесты подруги во время подношения даров что-то громко говорили и смеялись, глядя на жениха. Одна даже показала язык, другая притворно отвернулась и закрыла лицо рукой, третья затянула короткую насмешливую песенку на непонятном языке.
Хадиджа объяснила, обращаясь к Рафаэлю:
– Они так шутят над женихом. Спрашивают, сколько он сможет прожить без воды, или заставляют угадать имя прабабушки невесты, или требуют назвать десять достоинств своей будущей тёщи.
Если друзья жениха время от времени хмыкали, но молчали, не встревали, то сам жених стоял совершенно невозмутимо. Даже бровью не повёл, ни один мускул на лице не дрогнул, только пальцы перебирали край одежды – мелко-мелко, как чётки.
Шутки подруг закончились – жених, по их мнению, устоял. Ни разу не огрызнулся, не повысил голос, не сделал резкого движения, не топнул ногой, не рассмеялся в ответ. Просто стоял и слушал, изредка кивая. И они расступились, образовав живой коридор – десять шагов между двумя рядами девушек в ярких платьях.
Из окружающей толпы вышел пожилой мужчина – мулла. В длинном тёмном халате, подпоясанном верёвкой, со старательно расчёсанной седой бородой, тянущейся до середины груди. На голове – маленькая белая шапочка. Когда жених и невеста встали рядом, он взял их за кисти чуть повыше запястья, – там, где бьется пульс, и начал что-то говорить нараспев. Голос был низким, с горловыми переливами, слов не разобрать из-за ветра и дальности, но ритм угадывался: короткие фразы сменялись долгими тянущимися гласными.
Потом он сложил руки жениха и невесты воедино, ладонь к ладони, пальцы к пальцу, и накрыл своей ладонью сверху. Подержал так несколько секунд и убрал руки. Они теперь муж и жена. Никто не хлопал, никто не кричал «горько», никто не бросал рис, конфеты или монеты. Просто тишина на несколько секунд – даже дети затихли, – а потом толпа выдохнула, и все заговорили одновременно.
Рафаэль оглянулся на Леру и на своих спутников. Все были так поглощены этим необычно красивым зрелищем, что забыли про жару, пыль и толпу, которая напирала с боков и сзади. Лера помнила просьбу факиха и не поднимала камеру – она висела на ремне, объектив прикрыт крышкой, чёрный корпус нагрелся на солнце. Увидев Рафаэля, девушка улыбнулась и тихо сказала одними губами, почти без звука:
– Как красиво. Без фальши. Без этой клоунады с тамадой и конкурсами.
Зизи и Жаклин стояли рядышком, полностью увлечённые процессом. У обеих глаза широкие, головы повёрнуты в одну сторону, как у птиц. И даже невозмутимая Хадиджа, находясь рядом с Надей, очень увлечённо что-то ей говорила тихо на ухо – та кивала, не отрывая взгляда от молодожёнов, изредка растягивала губы в улыбке. Бонапарт стоял чуть поодаль, привстав на носки, чтобы лучше видеть. Он не фыркал, не шутил, просто смотрел.
Муж с женой перешли в шатёр жениха. И тут же началась чайная церемония. Молодые мужчины стали разносить подносы с чашечками чая – крошечными, без ручек, расписанными синими и красными узорами, – и сладостями. Финики, тикра, какие-то шарики из сухофруктов в кокосовой стружке, тонкие лепёшки с мёдом.
– Да, для Бонапарта будет одно расстройство, – шепнул Рафаэль Лере, наклонившись к самому уху.
– Когда вернёмся на базу, порадую его пивом, не беспокойся, – ответила она, не поворачивая головы. Глаза продолжали следить за церемонией.
Чай был очень вкусным, с нотами каких-то пряных трав – что-то вроде чабреца, но слаще, и с лёгкой горчинкой, как у полыни, только мягче. На дне чашки оставался мелкий осадок, который никто не выплёвывал, а просто проглатывали. «Эх, знали бы – можно было бы мешок взять “Дунькиной радости” к чаю», – подумал Креспо. Но и так неплохо. Бонапарт получил свою чашку, понюхал, сделал глоток, поморщился, потом сделал ещё и кивнул – ничего, терпимо.
Тем временем время подошло к послеобеденной молитве. Солнце перевалило за зенит и начало медленно спускаться к горизонту, тени вытянулись. Факих вышел перед шатрами, поднял руки к небу – ладони раскрыты, пальцы чуть согнуты, – и громко пригласил всех на молитву – и в первую очередь мужа и жену, только что сочетавшихся браком.
Они подошли, опустились на колени на заранее расстеленные молитвенные коврики, остальные последовали их примеру. Лера немного поснимала чайную церемонию: держала камеру у пояса, делала всё почти вслепую, короткими фрагментами по десять-пятнадцать секунд, стараясь не оставаться незамеченной. Как это ни странно, никто не посмотрел даже в её сторону. Может быть, не поняли, что за чёрная коробочка в руках у женщины? Или просто не придали значения – праздник, жара, усталость, не до того. А может быть, вежливость туарегов не позволяла им указывать гостье, что можно, а что нельзя. Или факих уже всем рассказал, что русской гостье можно в этот момент немного поснимать, как просила.
Странно было и то, что на них практически не обращали внимания. То есть все знали, что в поселении работают русские врачи. Хадиджа несколько раз упоминала об этом, и факих тоже. Но ведь не все видели их собственными глазами. И не было назойливого любопытства – никто не лез знакомиться, не задавал глупых вопросов, не трогал одежду, не пытался заговорить. Да, смотрели, чаще всего на Леру. Но больше мельком, чтобы она не видела. Как будто разглядывали незнакомый цветок издали – интересно, но подходить не хочется, чтобы не спугнуть. Или как будто они здесь уже давно и стали частью пейзажа – чужаки, но привычные, не вызывающие ни страха, ни чрезмерного любопытства.