Мешок с картошкой упал с борта газели криво, и Людмила еле успела подставить тележку. Водитель уже залезал обратно в кабину.
— Эй, а занести?
— Мне ещё в два места. Сами давайте.
Газель уехала. Людмила перехватила мешок поудобнее, взвалила на тележку и покатила к чёрному входу. Спина стрельнула привычно, где-то между лопаток. Шесть утра. До первой перемены — три часа. Сто двадцать порций. Рассольник, котлеты, пюре, компот. Одна.
Нет, формально не одна. В штатном расписании школьной столовой номер два города Кувшинова значились три повара. Людмила Николаевна Дёмина. Светлана Геннадьевна Паршина. Наталья Викторовна Кондратьева. Три фамилии, три ставки, три зарплаты. Только Света обычно появлялась к девяти, а Наташа — ближе к десяти. Иногда позже.
Людмила затащила мешок в подсобку, вернулась за вторым. Потом за ящиком с морковью. Потом за луком. Переоделась, повязала фартук, включила плиту и начала чистить картошку над тазом. Нож ходил быстро. Восемнадцать лет — руки помнят.
Пришла сюда, когда сыну было семь. После развода, когда надо было хоть куда-то. Думала — временно. Год перекантуюсь, найду нормальное. Год прошёл, потом второй, потом как-то перестала думать. Городок маленький. Работа есть: продавцом за двадцать пять тысяч или уборщицей в администрации. А тут — тридцать, официально, с отпуском и стажем. До пенсии пять лет. Пять лет — и всё.
Картошка летела в кастрюлю.
В девять десять хлопнула дверь подсобки. Света вошла, пахнув чем-то цветочным, бросила сумку на крючок и стала натягивать халат поверх нарядной кофты.
— Утро, Людмил. Чего делать?
— Морковь потри. Для рассольника.
— Ага, сейчас.
Света достала тёрку, морковку, села на табуретку и начала тереть. Медленно. Через пять минут зазвонил телефон. Света вытерла руку о халат, взяла трубку, вышла в коридор. Вернулась через двадцать минут.
— Там дочка, из садика звонили, насморк.
— Морковь на столе.
— Да я сейчас.
Людмила к этому времени уже порезала лук, засыпала в кастрюлю, поставила котлеты в духовку и замешивала пюре. Света потёрла ещё три морковки, порезала огурцы и села листать телефон. Потом пошла «за салфетками» в кладовку. Салфетки лежали в шкафу у раздачи. Людмила знала. Но ничего не сказала. Восемнадцать лет — привыкла.
Наташа пришла в десять двадцать. Тихо. Кивнула, надела фартук, встала у мойки.
— Я посуду помою пока.
Посуды было четыре тарелки и черпак.
Наташа — не вредная. Она всегда здоровалась, иногда приносила из дома печенье, клала на стол: «Угощайтесь, девочки». Только работать не умела и не собиралась. Она была сватьей Зинаиды Павловны, директрисы. А Света — племянницей. Обе устроились три года назад, когда ушли прежние поварихи, нормальные, рабочие. Тогда Людмила впервые пошла к директрисе.
— Зинаида Павловна, мне бы толковых напарниц. Одной тяжело.
— Людочка, я тебя слышу. Но кадров нет. Вот Света — моя, проверенная. И Наташенька — тоже свой человек. Ты их поднатаскай, а?
Натаскивать людей, которые не собираются работать, — бесполезно. Света могла нарезать хлеб, намазать масло на бутерброды и красиво разложить на подносе. На этом всё. Наташа могла помешивать кашу и раскладывать ложки. Всё остальное — закупки, разгрузка, меню, готовка, раздача, мытьё котлов, санитарная обработка, заготовка на завтра — Людмила.
Тридцать тысяч. Как и у Светы. Как и у Наташи.
К одиннадцати Людмила выставила на раздачу кастрюлю с рассольником, противень с котлетами, бак с пюре и ведро компота. Вытерла лоб тыльной стороной ладони. Фартук мокрый, ноги гудят, в правом плече тянет.
Зазвонил звонок, и дети повалили в столовую.
Людмила стояла с черпаком. Наливала суп, клала котлету, накладывала пюре. Одна. Света сидела в подсобке — ей «стало нехорошо». Наташа расставляла стаканы с компотом. Один стакан в минуту. Дети толкались в очереди, роняли подносы.
— Тёть Люд, а добавки можно?
— Можно. Давай тарелку.
Она знала их по именам. Половина нынешних родителей когда-то сами стояли перед ней с подносами. Васька Комаров в третьем классе разлил суп себе на штаны и ревел, а она его вытирала полотенцем. Васька теперь работал в автосервисе и приводил на обеды своего сына. Маленький Комаров ел так же — быстро и по-деловому, уткнувшись в тарелку.
Дети — единственное, ради чего Людмила ещё терпела. Не ради зарплаты. Не ради Зинаиды Павловны. Потому что дети должны есть нормальную еду. Сваренную по-человечески, из нормальных продуктов, а не из порошков.
После обеда она мыла котлы. Одна.
Света ушла в два — «дочку забрать». Наташа — в полтретьего. Людмила закончила к четырём. Сняла фартук, повесила на крючок, переоделась, закрыла кухню и пошла домой.
Домой — это однокомнатная квартира в пятиэтажке. Диван, телевизор, кухонный стол, за которым она сидела минут двадцать, прежде чем хватало сил разогреть ужин. Сын звонил раз в две недели из Твери. «Как дела, мам?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». Не плохие разговоры, не хорошие. Далёкие.
А потом пришла Ирина Сергеевна.
Новая замдиректора появилась в сентябре. Тридцать три года, из района, с короткой стрижкой и привычкой задавать вопросы. Первую неделю ходила по школе, знакомилась, что-то записывала.
На кухню зашла в четверг. Людмила раскатывала тесто для запеканки. Света сидела в углу с телефоном. Наташи не было.
Ирина постояла, посмотрела. Потом сказала:
— Можно вас на минуту?
Они вышли в коридор.
— Людмила Николаевна, я правильно понимаю, что вы тут одна готовите?
Людмила посмотрела на неё. Долго.
— Правильно.
— А остальные двое?
— Остальные двое — на ставке.
— Это я вижу. Они работают?
Людмила молчала. Можно было сказать «да, работают, всё нормально» и вернуться к тесту. Восемнадцать лет она так и делала. Кивала. Соглашалась. Не высовывалась. Потому что себе дороже. Потому что Зинаида Павловна — сестра начальника городского управления образования. Жаловаться некому.
Но Ирина стояла рядом. С ручкой и блокнотом. И спрашивала так, будто ответ имел значение.
— Нет, — сказала Людмила. — Не работают.
И рассказала. Коротко. Кто приходит когда. Кто что делает. Кто сколько получает. Как устроены закупки. Как проходят проверки и почему всё всегда чисто на бумаге.
Ирина слушала. Потом закрыла блокнот.
— Это же просто нарушение. Я подниму вопрос.
Людмила хотела сказать «не надо». Хотела сказать «бесполезно». Но не сказала. Потому что внутри, под восемнадцатью годами всего этого, шевельнулось что-то. Не надежда — слово слишком большое. Просто впервые кто-то спросил и, кажется, не для галочки.
Следующие две недели были странные. Ирина действительно подняла вопрос. Людмила не знала подробностей, но видела по мелочам: Зинаида Павловна стала суше, здоровалась сквозь зубы. Света один раз пришла к восьми — небывалое дело. Наташа вдруг начала чистить овощи сама. Что-то шевельнулось. Людмила работала и ловила себя на мысли: может, теперь по-другому. Тут же одёргивала себя — ну да, конечно. Но мысль возвращалась.
На третьей неделе Света снова стала приходить к девяти. На четвёртой — Наташа опять сидела с телефоном. А Ирина изменилась. Стала тише. Быстро проходила по коридору, не останавливаясь. Завуч Тамара Петровна демонстративно не здоровалась с ней в учительской. Секретарша Зинаиды Павловны усмехалась, когда Ирина выходила из кабинета.
Однажды после обеда Ирина зашла на кухню. Людмила мыла противни. Ирина села на табуретку — ту самую, где обычно сидела Света, — и молчала.
— Людмила Николаевна, я хотела вам сказать. Я написала заявление.
Людмила выключила воду.
— По собственному?
— Да.
— Вас выжили?
Ирина помолчала.
— Напрямую — нет. Мне потеряли документы на аккредитацию. Два раза. Комиссию по питанию перенесли без предупреждения. Зинаида Павловна разговаривает со мной только через секретаря. Вчера сказали, что мой кабинет нужен под методический фонд.
Говорила спокойно. Как человек, который уже решил.
— Я могу ещё раз попробовать, — сказала Ирина. — Написать в район. Но вы же знаете, кто там.
— Знаю. Её сестра.
— Да.
Ирина встала, одёрнула пиджак.
— Мне жаль.
— Ничего, — сказала Людмила. И включила воду.
Ирина ушла через три дня. Тихо. Забрала вещи, попрощалась с учителями — таких набралось четверо. Людмиле пожала руку у чёрного входа, возле ступенек, где утром разгружали продукты.
— Вы хороший повар. Просто вы застряли не там.
— Это место единственное, которое у меня есть.
Ирина кивнула и пошла к машине. Серая маленькая иномарка. У Ирины был другой город, другая работа, другая жизнь, куда можно сесть и уехать. У Людмилы — кухня, котлы и пять лет до пенсии.
Прошла неделя. Людмила работала как обычно. Вставала в пять, приходила к шести, чистила, варила, жарила, раздавала, мыла, закрывала. Света и Наташа вернулись в привычный режим. Одна болтала по телефону, другая перебирала что-то в кладовке. Всё встало на место, как будто ничего не было.
В пятницу Людмилу вызвали к директрисе.
Кабинет Зинаиды Павловны: большой стол, грамоты на стенах, фотография школы в деревянной рамке, фикус искусственный в углу. Зинаида Павловна сидела за столом, руки сложены. Лицо не злое. Ровное.
— Садись, Люда.
Людмила села.
— Чаю хочешь?
— Нет, спасибо.
Зинаида Павловна кивнула. Помолчала. Потом заговорила — мягко, почти ласково, как с ребёнком, который нашкодил, но она решила не ругать.
— Люда, мне рассказали, что ты с Ириной Сергеевной обсуждала работу кухни.
Людмила молчала.
— Я не буду спрашивать, что ты ей наговорила. Не хочу знать. Ирина Сергеевна — человек со стороны, она не понимала, как у нас тут всё. Пришла и начала мутить воду. Ты умная женщина, могла бы и сама не вестись.
— Я ответила на её вопросы.
— Вот именно. На чужие вопросы. Про наши дела.
Зинаида Павловна покачала головой. С видом человека, которого огорчили, но он великодушен.
— Мы же семья, Люда. Я тебя восемнадцать лет держу. Не обижала ни разу. Зарплату вовремя, отпуск летом. Ты всегда могла прийти ко мне, сказать: мне тяжело. И я бы услышала. А ты — к чужому человеку. Зачем?
Людмила сидела и слушала. Она приходила. Три раза. Или четыре. Говорила: тяжело. Говорила: одна не справляюсь. Каждый раз одно и то же. «Потерпи.» «Бюджет не позволяет.» «Кто, если не ты, Людочка.» Но сейчас говорить это не имело смысла. Зинаида Павловна не разговаривала — она обозначала порядок.
— Я тебя не виню, — продолжила директриса. — Давай забудем. Кстати, новость. С ноября запускаем горячее питание для группы продлёнки. Полдник и ужин. Двадцать пять детей. Комитет утвердил, деньги выделили. Нужно будет оставаться до шести.
— До шести?
— Ну да. Ты же справишься. Ты у нас самая опытная.
— А Света? Наташа?
— У Светы ребёнок, ей после трёх никак. У Наташи давление. Так что давай по-честному — ты у нас главная сила.
По-честному. Людмила это слово прокрутила. По-честному — это когда один человек с шести утра до шести вечера за тридцать тысяч, а двое других получают столько же за нарезку хлеба и раскладывание салфеток. Вот это — по-честному.
— Зинаида Павловна, это двенадцатичасовой рабочий день.
— Ну, не каждый день. По вторникам и четвергам. Остальные дни — как обычно. Ты у нас крепкая, Люда. Без тебя пропадём.
Без тебя пропадём. Людмила эту фразу слышала столько раз, что давно перестала слышать в ней комплимент. Это был поводок.
— А доплата будет?
— Я посмотрю. Ты знаешь, как у нас с бюджетом. Постараюсь к Новому году что-нибудь оформить. Премию. Или подарочный набор от профсоюза.
Подарочный набор. Коробка конфет и банка кофе. За двенадцать часов у плиты. Людмила даже не удивилась. Она не знала, чего ждала.
— Зинаида Павловна, я не хочу подарочный набор. Я хочу доплату за дополнительную работу.
Директриса посмотрела на неё. Взгляд на секунду стал другим — жёстким. Потом лицо снова мягкое.
— Люда, давай не будем торговаться. Мы не на рынке. Я сказала — постараюсь.
Людмила встала. Вышла. Спустилась по лестнице, прошла мимо гардероба, мимо расписания, мимо доски почёта, где среди прочих висела её фотография — «Лучший работник школы, 2019 год». Фотография старая. Улыбка на ней ещё настоящая.
Вечером она пришла домой, разулась, села за кухонный стол. Достала тетрадку, в которой вела свою бухгалтерию. Посчитала. Если работать до шести два раза в неделю — плюс шестнадцать часов в месяц. При зарплате тридцать тысяч получалось меньше двухсот рублей в час. Кассир в «Пятёрочке» получал больше.
Закрыла тетрадку. Позвонила Вале — подруге, бывшей коллеге, которая теперь работала кассиром в хозяйственном.
— Вал, меня на продлёнку поставили. Без доплаты.
— Да ладно?
— Серьёзно.
— А ты чего, согласилась?
— А кто меня спрашивал.
Валя помолчала.
— Люд, ну может хватит уже? Уволься.
— Куда, Вал? Мне пятьдесят пять. До пенсии пять лет. Стаж восемнадцать лет. Уйду — кем устроюсь? Продавцом за двадцать пять? Уборщицей?
— Ну а так — до шести горбатиться?
— Ну а так — до шести горбатиться.
Разговор кончился. Людмила убрала телефон. Посидела. Встала, поставила разогревать макароны, вскипятила чайник. Поела стоя, облокотившись на столешницу — садиться не хотелось, спина.
Во вторник началась продлёнка.
Двадцать пять детей — немного. Но полдник и ужин — это отдельная готовка, отдельная раздача, отдельная мойка. Людмила закончила основной обед в два, помыла котлы, заглянула в холодильник, начала готовить заново. Каша. Запеканка с творогом. Чай. Бутерброды. Всё свежее, по нормам, по граммовке.
Света ушла в три. Наташа — в полчетвёртого. Людмила осталась. Как всегда.
К половине шестого закончила. Вытерла столы, убрала продукты, помыла пол в раздаточной. Вышла через чёрный ход. Темно уже. Шла домой и считала: двенадцать часов на ногах. Минус полчаса на обед, который съела стоя, у стеллажа в подсобке. Одиннадцать с половиной часов. За те же тридцать тысяч.
Не плакала. Она давно не плакала из-за работы. Шла и думала: ещё пять лет. Два раза в неделю до шести. Одна. «Без тебя пропадём.» Тысяча восемьсот дней. Примерно.
Через две недели Людмила сделала то, чего не делала ни разу за восемнадцать лет. Написала заявление.
Не на увольнение. На доплату. Официальное, на имя директора, со ссылками на трудовой кодекс — нашла вечером в интернете, с телефона. Совмещение обязанностей, дополнительная нагрузка, порядок оплаты. Переписала от руки, подписала. Утром положила на стол Зинаиде Павловне.
К обеду заявление вернулось. Красной ручкой: «В рамках должностных обязанностей. Доплата не предусмотрена. З.П.»
Людмила стояла на кухне с этим листом. Прочитала резолюцию. Ещё раз. Ещё. Аккуратно сложила, убрала в карман фартука.
— Людмил, а ты чего бумажку писала? — Света стояла рядом, жевала яблоко. Новость, видно, уже разнесли.
— По работе.
— А, ну ладно. Слушай, я пораньше уйду? У меня дочку забрать не с кем.
— Уходи.
Света ушла. Наташа — через полчаса, тихо, не прощаясь. Людмила осталась варить рассольник на завтра.
Она написала ещё одно заявление — в управление образования. Распечатала у Вали на работе, отнесла в приёмную. Секретарша приняла, зарегистрировала. Рассмотрят в течение тридцати дней.
Тридцать дней прошли. Ответ пришёл по почте, в казённом конверте. Два абзаца. «По результатам рассмотрения вашего обращения сообщаем, что распределение нагрузки в ОУ входит в компетенцию руководителя. Нарушений трудового законодательства не выявлено. Начальник управления Л.П. Суханова».
Суханова. Родная сестра Зинаиды Павловны.
Людмила прочитала письмо у почтового ящика. Постояла. Поднялась в квартиру, убрала конверт в ящик стола, рядом с тетрадкой.
На следующий день всё было как обычно. Пришла к шести. Разгрузила тележку. Включила плиту. Начала чистить картошку.
В девять — Света, нарядная, с новым маникюром. Достала телефон, села в угол. Потом нехотя встала, порезала хлеб, разложила по тарелкам.
— Людмил, а масло где?
— В холодильнике. Как всегда.
— А, точно.
В десять — Наташа. Молча надела фартук. Постояла у мойки. Помыла две кастрюли. Заварила себе чай. Людмиле предложила — та отказалась.
В одиннадцать зазвонил звонок. Дети пошли обедать. Людмила встала у раздачи. Наливала суп. Клала второе. Улыбалась первоклашкам, которые не дотягивались до подноса.
— Тёть Люд, вкусно.
— Ешь давай.
После раздачи — мойка. После мойки — заготовка на завтра. Чистила противни, перемывала доски, раскладывала по контейнерам порезанные овощи. Руки двигались сами. Спина ныла. Фартук мокрый.
В три ушла Света. В полчетвёртого — Наташа. Людмила начала готовить на продлёнку. Каша, бутерброды, чай. Накормила. Убрала. Помыла. Вытерла столы. Проверила холодильник. Выключила плиту.
На стене рядом с графиком дежурств висел лист: «Персонал пищеблока». Три фамилии. Три ставки. Людмила посмотрела на него. Потом сняла фартук, повесила на крючок. Переоделась. Выключила свет. Закрыла дверь на ключ.
Утром она вернётся к шести. Как всегда. Одна.