Наташа стояла у калитки и не узнавала собственную дачу. Забор — новый, из профлиста, тёмно-коричневый, казённый, как у автомойки. А слева, где тридцать лет росла сирень — три куста, белая, лиловая и тёмная, которую отец привёз из ботанического сада, — торчали свежие пеньки. Рядом аккуратной стопкой лежали напиленные чурбаки: кто-то уже порубил сирень на дрова.
— А, Наташенька приехала, — мать вышла на крыльцо в новом махровом халате, улыбалась так, будто ничего не произошло. — Проходи, Гена шашлык замариновал.
Гена. Полгода назад это имя впервые прозвучало по телефону — мимоходом, между жалобами на давление и ценами в «Пятёрочке». «Тут сосед помогает, Гена, хороший мужик, крышу посмотрел». Через месяц — «Гена говорит, септик надо менять, старый совсем прохудился». Через два — «Мы тут с Геной расписались, в Павловском ЗАГСе, тихо, без глупостей. Не обижайся, что не позвала, ты бы всё равно не одобрила».
Наташа тогда не обиделась. Испугалась.
Отец умер в ноябре, тихо, во сне, как сам всегда хотел. Мать осталась в городской квартире одна — двушка на Гражданском проспекте, наследство от бабушки, ещё советское. Дачу в Рощино отец оставил дочери — так было в завещании, чётко, нотариально. Наташа помнила, как он говорил: «Квартира — маме. Дача — тебе. Я обеих люблю, но маму на шести сотках представить не могу, она там взвоет через неделю». Шутил. Мать действительно дачу терпеть не могла — комары, туалет на улице, вечная сырость.
Это было до Гены.
Наташа прошла во двор и увидела его. Невысокий, коренастый, загорелый, в камуфляжных штанах и футболке «Рыбалка — это не хобби, это диагноз». Стоял у мангала с видом генерала, принимающего парад.
— О, Наташа! Наслышан, наслышан. Валентина Павловна столько рассказывала.
Он протянул руку. Рукопожатие было крепкое, хозяйское.
— Гена, — сказал он, хотя это было и так понятно. — Ну, давай знакомиться по-людски. Я тут, видишь, хозяйничаю помаленьку. Забор поменял — старый вообще позорище был, еле держался. Септик вот новый поставил, семьдесят тысяч, между прочим, но я не из тех, кто считает.
Наташа посмотрела туда, где раньше росла груша — огромная, корявая, с которой она в детстве падала и разбивала коленки. Груша давала мелкие жёсткие плоды, совершенно невкусные, но отец каждый август варил из них компот, добавлял мяту и корицу, и этот компот был лучшим напитком на земле.
Груши не было. На её месте — утрамбованная площадка и навес для машины из того же казённого профлиста.
— Гена, а где груша?
— Какая груша? А, это. Слушай, ну ей лет сто было, она на дом наклонилась, я побоялся — ветер сильный, рухнет на крышу, и привет. Убрал от греха. Зато смотри, какой навес, красота?
Мать подошла сзади, обняла за плечи.
— Наташенька, не начинай. Гена столько сделал тут, ты бы видела, что было зимой. Крыша текла, калитка не закрывалась. Он своими руками, между прочим.
«Своими руками» — это Наташа слышала уже пятый раз за час. Как заклинание. Как индульгенция.
Шашлык оказался жёстким и пересоленным. Наташа сидела за столом, который тоже был новый — пластиковый, садовый, из «Леруа», — и смотрела на место, где стоял отцовский стол, деревянный, сколоченный из лиственницы, тяжёлый, как корабль.
— А старый стол куда дели?
— Да он гнилой был, — Гена махнул рукой. — Я на дрова его пустил.
Наташа отложила вилку.
Она уехала в тот же вечер. В электричке набрала мать.
— Мам, мне не нравится то, что происходит.
— Что тебе опять не нравится, Наташа?
— Он спилил грушу. Выкорчевал сирень. Выбросил папин стол.
— Он навёл порядок. Ты три года приезжала раз в сезон, а он тут живёт. Ему виднее.
— Мам, это моя дача. По документам. Ты это понимаешь?
Пауза.
— Наташа, давай не будем про документы. Мы семья. Гена старается. Он для нас обоих старается.
Наташа хотела сказать: «Он старается для себя». Но промолчала. Она всегда молчала, когда мать говорила этим тоном — ровным, стальным, не терпящим возражений. С детства. Отец называл это «мамин голос номер три — бетонный».
До майских праздников оставалась неделя, когда мать позвонила сама. Голос был праздничный, приподнятый, как бывало, когда она сообщала новости, которые считала радостными.
— Наташенька, мы тут с Геной посчитали — твоя доля наследства нам нужнее. Ты ведь молодая, ещё заработаешь. Мы решили дачу оформить на себя. Ну, на меня, по-хорошему. Тебе-то она зачем? Ты в городе живёшь, а мы тут круглый год.
Наташа стояла в коридоре своей съёмной однушки на Парнасе, разувалась после работы. От этих слов ноги ослабли, она села прямо на обувницу. Один ботинок остался на ноге, второй — в руке.
— Мам. Что значит «оформить на себя»?
— Ну, дарственную. Гена уже узнал — это просто, через МФЦ, за неделю делается. И нотариус не нужен, представляешь? Просто подпишешь — и всё. Мы тебя не торопим, на майские приедешь, заодно и подпишем.
— Мам, это дача, которую папа строил двадцать лет. Которую он оставил мне. Специально.
— Наташа, не надо мне рассказывать, что твой отец делал и чего хотел. Я с ним тридцать пять лет прожила, я лучше тебя знаю. Он хотел, чтобы я была счастлива. Гена — моё счастье. И Гена хочет жить на даче. Что тут непонятного?
— Мне всё понятно, — сказала Наташа. — Подписывать я ничего не буду.
— Ну вот, опять за своё. Ладно. Приедешь — поговорим нормально.
Мать повесила трубку. Наташа сидела на обувнице. Ботинок в руке казался очень тяжёлым. Она поставила его на пол, аккуратно, ровно, рядом со вторым. И подумала, что отец ей этого не простил бы — не ботинок, а то, что она вообще колеблется.
На следующий день Наташа поехала к нотариусу — тому самому, у которого отец заверял завещание. Контора на Литейном, второй этаж, скрипучий паркет. Нотариус — Ирина Андреевна, сухая женщина лет шестидесяти, с острыми скулами и внимательными глазами — помнила отца.
— Василий Петрович, конечно. Тихий такой, обстоятельный. Два раза приходил, сначала один, потом с женой. Жена шумела, что дача должна ей достаться, а он спокойно объяснил: квартира — жене, дача — дочери. Жена обиделась, хлопнула дверью. Он подписал и сказал: «Дочка оценит, а жена и так не пропадёт».
— Ирина Андреевна, они хотят, чтобы я подписала дарственную.
— На дачу? На мать?
— Да.
Нотариус сняла очки, протёрла их.
— Наташа, вы совершеннолетняя собственница. Заставить вас никто не может. Но совет — не юридический, а человеческий: если давят, не подписывайте ничего на кухне за чаем. Любой документ — только через нотариуса, с вашим личным присутствием. И не давайте никому свой паспорт, даже маме.
Наташа кивнула.
Вечером она полезла в интернет. Набрала «Геннадий Фёдорович Марчук» — мать как-то обмолвилась про фамилию. Ничего особенного: ни судимостей, ни скандальных публикаций. Обычный мужик, 62 года, пенсионер, бывший прораб. В соцсетях — рыбалка, дача, перепосты про погоду.
Тогда Наташа набрала «Марчук Геннадий Фёдорович бывшая жена». И среди результатов нашла объявление трёхлетней давности на форуме о недвижимости. Женщина с ником «ТамараС» писала: «Бывший муж после развода обманом оформил мою квартиру на себя, суд проиграла, ищу людей с похожей ситуацией».
Наташа нажала на профиль. Номер телефона был указан.
Она набрала его и долго слушала гудки, почти повесив трубку, когда на том конце ответили.
— Алло.
Голос был усталый, низкий, с хрипотцой.
— Здравствуйте. Вы Тамара Сергеевна? Бывшая жена Геннадия Марчука?
— А вы кто?
— Меня зовут Наташа. Моя мать вышла за него замуж. И он, похоже, делает то же самое, что сделал с вами.
Тишина. Потом — короткий, невесёлый смешок.
— Ну надо же. Третья.
— Третья?
— Вы третья, кто мне звонит. После меня была Людмила из Гатчины. Она квартиру ему подарила. Однушку. Пока спохватилась — он уже продал и съехал. Я — двушку на Ветеранов отдала. Думала, мы семья, думала, пополам, по-честному. А он через полгода после свадьбы развёлся, квартиру разменял через суд, и я осталась в комнате в коммуналке. В пятьдесят семь лет, с котом и пенсией тридцать две тысячи.
Наташа слушала, и у неё перехватило дыхание — не от злости, а от того, как отчётливо она вдруг увидела мать в такой же коммуналке. Властную, громкую, уверенную в себе мать — без квартиры, без дачи, с пенсией.
— Тамара Сергеевна. У вас остались какие-нибудь документы? Что-нибудь, что подтверждает?
— Наташа, у меня целая папка. Решение суда, переписка с адвокатом, выписки из Росреестра. Я три года собирала, надеялась повторный иск подать. Адвокат сказал — бесполезно, сроки вышли. Но если тебе надо — пришлю. Только уговор: не пожалей мать.
— Что вы имеете в виду?
— Она тебя слушать не станет. Будет кричать, что ты врёшь, что завидуешь, что хочешь её счастье разрушить. Я это знаю, потому что моя дочь мне то же самое говорила — про первого моего мужа, ещё до Гены. Я не слушала. Так что готовься.
Наташа повесила трубку.
Через два дня на почту пришло письмо от Тамары. Не электронное — бумажное, заказное, в большом жёлтом конверте.
Наташа вскрыла его на кухне. Достала стопку документов и начала читать.
Геннадий Фёдорович Марчук. Три брака за десять лет. Первая жена — Тамара, квартира на Ветеранов, всё как она рассказала. Вторая — Людмила Константиновна из Гатчины, однокомнатная квартира, дарственная, продажа через четыре месяца после развода. Были ещё фотокопии объявлений о продаже на ЦИАНе — Тамара нашла и их. Даты, адреса, кадастровые номера. Всё аккуратно подчёркнуто красным карандашом. На полях — ровный учительский почерк: «Обратить внимание — схема идентичная. Сначала ремонт, потом дарственная, потом развод».
В конверте лежала ещё записка: «Наташа, береги мать. Она дура, но она твоя мать. Мне свою сберечь не удалось — не от Гены, от инфаркта. Это было хуже всего. Тамара».
Первого мая Наташа приехала на дачу. Электричка от Финляндского, потом автобус, потом пешком через лес. Берёзы вдоль дороги распустились — мелкие клейкие листочки. Где-то кричала кукушка.
Она несла рюкзак и пакет с продуктами — привычка, ещё от отца: на дачу с пустыми руками не ездят.
Во дворе — стол накрыт. По-праздничному, с салфетками. Мать расстаралась: холодец, селёдка под шубой, нарезка, хлеб «Бородинский». Гена стоял у мангала, в фартуке с надписью «Царь мангала». Наташа подумала, что у человека, который профессионально обворовывает одиноких женщин, не должно быть такого дурацкого фартука. Но жизнь не кино, злодеи не ходят в чёрных плащах.
— О, Наташенька, — мать засуетилась, — садись, сейчас горячее будет. Гена, неси тарелки. Как доехала?
— Нормально.
— Вот и хорошо. Наташ, мы тут с Геной подготовили бумаги, чтобы два раза не ездить. Ты посмотри, всё по закону, юрист проверял. Просто подпишешь, и голова ни у кого болеть не будет.
Гена принёс тарелки и между ними — прозрачную папку-файл. Наташа видела: внутри бланки, заполненные мелким шрифтом, и стикеры «подпись здесь». Жёлтые. Весёленькие.
— Мам, сядь, — сказала Наташа. — Ты тоже сядь, Гена.
Гена сел. Мать — нет. Стояла, сложив руки на груди.
— Я ничего подписывать не буду.
— Наташа, мы же договорились по телефону.
— Мы не договаривались. Ты мне сообщила. Я сказала «нет». Это не изменилось.
Гена откинулся на стуле, улыбнулся.
— Наташ, ну давай по-взрослому. Я тут вложился уже на триста тысяч — забор, септик, навес. Мне что, вещи собрать и уйти? Так не делается. Мы же семья.
— Ты мне не семья, Гена.
Мать побагровела.
— Наташа, как тебе не стыдно.
— Мне не стыдно. Мне страшно. За тебя, мама.
Наташа расстегнула рюкзак и достала конверт — большой, жёлтый, тот самый, от Тамары. Положила на стол, рядом с селёдкой под шубой.
— Что это? — спросила мать.
— Это документы. На твоего мужа. Прочитай.
Гена перестал улыбаться. Разом, будто лицо обвалилось.
Мать открыла конверт. Достала бумаги. Начала читать. Наташа следила за её лицом: губы сначала поджались, потом разжались, потом поджались снова.
Гена потянулся к конверту.
— Дай-ка мне.
— Не трогай, — сказала Наташа. — Это не тебе.
— Это враньё, — Гена встал. — Это наглое враньё. Бывшая жена — обиженная баба, она что угодно наплетёт. Ты, Наташа, совсем совесть потеряла — в праздник, при матери, грязь на стол вываливать.
— Тут не только твоя бывшая жена, Гена. Тут ещё одна женщина. Из Гатчины. Людмила. У неё ты тоже сначала забор починил, а потом квартиру отобрал. Совпадение?
Мать дочитала первый лист. Руки у неё были спокойные, но лицо — серое. Она перевернула страницу.
— Позвони Тамаре Сергеевне, мам. Прямо сейчас. Номер на последней странице. Она сама всё расскажет.
Гена отодвинул стул. Резко, с грохотом.
— Валя, не слушай её. Она тебя настраивает. Дочь родная, а ведёт себя как чужая.
— Сядь, — сказала мать.
Гена не сел. Стоял, тяжело дыша. Наташа заметила, что у него покраснела шея — густо, пятнами.
Мать читала. Молча. Перекладывала листы один за другим, аккуратно, будто контрольные работы проверяла — она тридцать лет преподавала математику в школе. Наташа помнила этот жест: стопка тетрадей на кухонном столе, красная ручка, мамины очки на кончике носа.
— Здесь написано, — мать подняла голову, — что ты оформил дарственную на квартиру Тамары через полгода после свадьбы. И через три месяца подал на развод.
— Это были другие обстоятельства.
— Здесь написано, что с Людмилой из Гатчины — то же самое. Дарственная, развод, продажа.
— Валя, я могу всё объяснить.
— Геннадий, — мать сказала это тем самым голосом, третьим номером, бетонным. — Мне шестьдесят три года. Я не идиотка.
Наташа перевела дух — коротко, стараясь, чтобы мать не заметила.
И тут мать повернулась к ней.
— А ты, — голос не изменился, всё тот же бетон, — ты довольна? Ты этого хотела?
— Мам, я хотела тебя защитить.
— Ты хотела доказать, что умнее матери. Что я — старая дура, которую обманули. Ты хотела, чтобы я осталась одна. Тебе Гена с самого начала не понравился — не потому что мошенник, а потому что он не отец. Потому что я посмела жить после папочки твоего. Признайся.
— Это неправда.
— Правда, Наташа. Ты всегда была папина дочка. А я для тебя — приложение. Мать, которая мешает.
— Мам, он хотел отобрать дачу. Квартиру бы потом тоже отобрал.
— Может, и отобрал бы. А может, нет. Может, со мной было бы по-другому. Ты ведь не знаешь. Ты не дала мне шанса.
Мать аккуратно сложила бумаги обратно в конверт. Положила конверт на стол. Встала и ушла в дом. Через минуту хлопнула дверь спальни — той комнаты, которую Наташа всю жизнь называла «папин кабинет».
Гена уехал через два часа. Молча. Собрал вещи в спортивную сумку, погрузил в багажник старенького «Логана». Постоял у калитки, сел в машину и уехал.
Мать не выходила из комнаты до вечера. Наташа стучала — тишина. Говорила через дверь — тишина. Предлагала поесть — тишина.
В девять вечера мать вышла. Молча прошла на кухню, налила воды из фильтра, выпила. Посмотрела на Наташу и сказала:
— Уезжай. Мне нужно побыть одной.
— Мам, я не хочу тебя так оставлять.
— А я не хочу тебя видеть. Мы квиты.
Наташа не уехала. Постелила себе в маленькой комнате — бывшей своей детской, где до сих пор стоял узкий диванчик и висела книжная полка с «Волшебником Изумрудного города» и Жюлем Верном.
Ночью лежала без сна. Слышала, как мать ходит по дому — из комнаты на кухню, из кухни обратно. Половицы скрипели. Дом был старый, отец строил его в девяностые, из того, что удавалось достать — часть бруса, часть каркас. «Дом-франкенштейн», смеялся он, «зато наш».
Утром мать сидела на кухне. Перед ней — кружка, пустая, и телефон. Наташа вошла, мать не повернулась.
— Я позвонила Тамаре.
Наташа остановилась в дверях.
— Она всё подтвердила. И про квартиру, и про Людмилу. Сказала, что таких, как Гена, называют «чёрные вдовцы». Только они не убивают — просто раздевают. И что он сейчас уже, наверное, ищет следующую.
— Мам.
— Я не закончила. — Мать наконец посмотрела на неё. Под глазами — тёмные круги, залёгшие за ночь. — Я позвонила Тамаре, и она мне рассказала всё. Подробно. Два часа мы говорили. Я ей поверила. Я не идиотка, Наташа, я вижу, когда человек врёт, а когда говорит правду. Тамара не врала. У неё голос был — знаешь, как у людей, которые давно перестали злиться и просто устали.
Мать встала, включила чайник.
— Но это ничего не меняет между нами.
— Почему?
— Потому что ты сделала это не для меня. Ты сделала это для дачи. И для себя. Чтобы чувствовать себя правильной. Чтобы доказать, что контролируешь ситуацию.
— Мам, это несправедливо.
— А жизнь несправедливая, Наташенька. Я полгода была счастлива. Первый раз после папы. Да, с мошенником. Да, с подлецом. Но я просыпалась утром и знала, что рядом кто-то есть. Что кто-то чинит крышу, ставит забор, говорит «Валя, я картошку пожарил». Ты мне это забрала. Правильно забрала, я понимаю. Но я тебя за это благодарить не могу. Пока не могу.
Чайник вскипел. Мать достала две кружки. Насыпала заварку — привычным жестом, не глядя. Наташа стояла и понимала: всё сказано. Всё правильно. И всё — плохо.
— Мам, я позвоню тебе завтра.
— Звони.
Это было не приглашение. Это было разрешение. Разница — огромная.
Наташа собрала рюкзак. Перед выходом зашла в «папин кабинет» — маленькую комнату с письменным столом, книжными полками и запахом старого дерева. Стол был завален маминым барахлом — косметичка, журналы «Здоровье», упаковка от давления, очечник. Наташа выдвинула верхний ящик — тот, в котором отец хранил всё важное: документы на дом, паспорт, старые письма.
Ящик был почти пуст — Гена, видимо, забрал свои бумаги. Но в глубине, за пожелтевшей инструкцией к бензопиле «Хускварна», лежал сложенный вчетверо тетрадный листок в клетку. Наташа развернула.
Крупный детский почерк, фиолетовые чернила, буквы пляшут: «Папа, когда я вырасту, я буду жить тут всегда. Наташа, 7 лет».
Отец хранил это двадцать восемь лет. В ящике стола, за инструкцией к бензопиле.
Наташа сложила записку, убрала в карман куртки, на молнию, чтобы не потерять.
Вышла на крыльцо. Дом стоял тихий, и от него пахло так, как пахнут старые дачи в мае: прогретое дерево, земля, первая трава. Мать за стеной гремела посудой — значит, живая, значит, в каком-то порядке.
Наташа закрыла за собой калитку — новую, профлистовую, Генину — и пошла к автобусной остановке. В кармане лежала записка, в рюкзаке — конверт с чужими документами, а в голове — мамин голос: «Я тебя за это благодарить не могу».
Автобус подошёл через двенадцать минут. Наташа села у прохода, прижала рюкзак к коленям и стала смотреть, как за грязным стеклом мелькают дачные заборы — один за другим, один за другим.