Предыдущая часть:
После кладбища он вернулся домой, в квартиру, показавшуюся ему оглушительно тихой и холодной. Не раздеваясь, упал на кровать, на Катино место, вбирая в себя ещё сохранившийся живой, самый родной запах. Он выветрится, как затих её голос. Её больше нет. Люди, лившие слёзы на её похоронах, разошлись по своим делам. Скоро они начнут улыбаться, забыв, что несколько часов назад одна из их знакомых или даже родственниц скрылась под землёй. Даже родная сестра будет вспоминать её всё реже. Мать — да, Татьяна Ивановна — не забудет. Для неё эта рана тоже никогда не затянется. Но по кому она будет горевать? По младенцу — своей кровиночке, по маленькой девочке, по школьнице, по студентке. Потом Катя вышла замуж и отдалилась от матери. То есть мать как будто уже прощалась с ней, с очаровательной девушкой. Поэтому уход взрослой дочери уже не был такой трагедией. Он же, Роман, потерял всё и навсегда.
— Катенька, единственная моя, — прорыдал он в подушку и содрогнулся. Так дико прозвучал его голос в пустой квартире, из которой ушла душа.
Потянулись пустые, ничего не значащие дни. На работу Роман пока не ходил и сомневался, что когда-нибудь туда вернётся. Зачем? Всё стало безразлично, всё потеряло смысл. Вечерами он не помнил, ел ли что-нибудь днём, но голода не чувствовал. А значит, всё в порядке. Он бы и домой не ходил, но больше некуда было идти. К тому же нельзя было бросать квартиру, куда, как ему казалось, ещё могла вернуться душа умершей. Он не верил в мистику, в Бога, во все эти девять дней, сорок дней. Что за ерунда? К чему все эти даты, знаки, символы? Катя ушла от него в тот момент, когда умерла, и то, что лежит теперь в могиле, имеет мало отношения к их жизни, к их любви.
Вероятно, веришь ты или нет, а что-то во всех этих древних преданиях и обычаях всё же есть. После сорока дней глаза Романа всё же начали открываться. Да, жены больше нет и не будет, но он живёт и должен жить, чтобы сохранить память о ней. А если её душа по-прежнему где-то рядом — в чём у него уже не было сомнений, — то имеет ли он право огорчать Екатерину своими переживаниями, превращающими его в овощ? Нет и нет. Да, он может и даже должен вспоминать, горевать по ней, но это не значит, что надо опускать руки.
Роман вышел на работу, общался с людьми, из-за взглядов которых понемногу пропадали жалость и сочувствие — то есть просто жил. Вечерами шёл домой, в квартиру, где старался поддерживать прежний порядок. Даже что-то готовил себе, ел, мыл посуду и садился в кресло жены, предаваясь воспоминаниям, уже не таким горестным. Да, его дорогая жена умерла, но кто мешает ему быть счастливым от того, что она была в его жизни? Не каждый может похвастаться тем, что в жизни была настоящая любовь, а у них с Катей она была. Они были очень счастливы.
На фотографии жены он долго не решался смотреть. Катя помнилась уже больной, слабой, умирающей и от этого ещё более близкой и любимой. А на фотографиях была запечатлена женщина счастливая, весёлая, не подозревающая, что страшная болезнь уже протянула к ней свои щупальца. Тяжело было смотреть на ту Катю, да и на себя тоже — ведь многие снимки были совместными. Смотреть, вспоминать, в какой момент их жизни щёлкнул фотоаппарат. От этого почему-то становилось ещё больнее, но и от этого надо было избавляться.
На тумбочке возле кровати стояла свадебная фотография. После смерти жены Роман смахивал с неё пыль, но старался не смотреть на собственное смешно поглупевшее от счастья лицо, на атласное великолепие Кати. Теперь же он взял фото, вгляделся в него. Сердце опять сжалось. Какие они тут счастливые. Вся жизнь впереди. Господи, сколько планов было в этих головах. Сколько раз сольются в поцелуе эти губы, сколько раз эти руки обовьются друг вокруг друга до того, как вот эта самая Катина рука начнёт остывать в его ладони.
Он прижал фотографию к лицу, гладил изнанку рамки, целовал холодное стекло, запотевшее от дыхания, и вдруг почувствовал, что под снимком явно что-то есть — словно ещё один лист бумаги. Может, другая фотография? Или письмо? «Не они ли? Она что-то хотела сказать в свой последний день, да не успела», — подумал Роман и быстро принялся разбирать рамку.
То, что оказалось под фотографией, невозможно было ожидать. Этому не находилось никакого разумного объяснения. Там лежало фото меньшего размера. Фото какого-то младенца. «Что ж, возможно, это ребёнок какой-нибудь подруги», — мелькнуло у него. Он перевернул снимок обратной стороной — там оказалась лишь одна запись: «Артём Романович» и дата. Если бы не дата, это можно было бы объяснить довольно просто. В своей мечте о материнстве Катя вполне могла хранить фото какого-то мальчика, выдумав ему имя и дав отчество мужа. Но дата… Роман сосредоточился, начал напряжённо вспоминать. Ну да. В это время он как раз находился в той длительной командировке. Что же это значит? В голову приходили самые невероятные предположения.
Самое безобидное и приемлемое — это была просто фантазия Екатерины. Допустим, страдая во время его отлучки от одиночества, она выдумала себе этого ребёнка. Фото? Да мало ли где можно взять фотографию малыша. Но что-то подсказывало ему: это не совсем так, то есть совсем не так. А как же? Все остальные мысли были слишком фантастическими или пугающими. Но у кого теперь спрашивать объяснение? Той единственной, кто мог бы ответить, больше нет. «Катя, что это за ребёнок?» — всё же спросил Роман у фотографии. Ответа, естественно, не последовало. А к кому обращаться ещё? Не будь этой подписи, мужчина и вовсе забыл бы и о снимке, и о том, что жена так старательно его прятала. В конце концов, у каждого могут быть свои секреты, странности, чудачества. Значит, надо убедиться, что это именно невинное чудачество.
Роман подошёл к туалетному столику жены, выдвинул ящик. Ничего особенного, обычные женские мелочи. Второй — то же самое. Третий. Третий выдвинуть не удалось — он оказался заперт. Замок там, конечно, простейший, такой можно открыть и отвёрткой, но искать её было некогда. Роман просто дёрнул ящик на себя — тот легко поддался. И опять ничего особенного. Стопочка каких-то квитанций, чеков, старые открытки и что-то в ярком подарочном пакете. Заглянул — письма в конвертах. Судя по надписи — от подруги, живущей в соседнем городке. Вытащил одно из конверта.
Да, чужие письма читать нельзя, но теперь оно не чужое, оно ничьё. Та, кому адресовалось недлинное послание, написанное аккуратным почерком, уже умерла. Катя читала эти строчки, возможно, и отвечала. Роман сразу посмотрел в конец. Писала некая Надежда. Судя по дате — за месяц до смерти Екатерины. И тут взгляд мужчины наткнулся на последние строчки: «Тёмочка наш молодец, в клинике вёл себя как взрослый, не плакал и не капризничал. Ты тоже, Катюша, выздоравливай, не унывай. Как станет полегче, приезжай к нам, посмотришь, как он на твоего Романа похож становится».
Что? Кто становится похож на Романа? Какой ещё Тёмочка? Не было у Романа детей ни от какой-то Надежды, ни от кого-то ещё. Не было и быть не могло. Он хотел детей только от Кати, больше ни от кого. Кто же это пишет? Какая-то аферистка, шантажистка? Что ей было нужно от его жены? И почему Катя молчала? Ни словом не обмолвилась.
Он прочёл письмо целиком. Кроме упоминаний о сходстве Тёмы с Романом, ничего странного не обнаружил. Вполне дружеское, обычное послание, ничего не прояснившее, — скорее наоборот. Но раз так, надо выяснять всё до конца. Роман вытряхнул все письма на стол, разложил их по датам и начал читать, начиная с первого. И с каждой новой фразой что-то прояснялось, но в то же время окончательно запутывалось. Он перекладывал письма, будто раскладывая пасьянс, возвращался от последнего к первому, вспоминал не такие уж давние события сам, сопоставлял даты и всё больше приходил в ужас. Чёрт знает что выходило из этих писем.
— Да нет, это бред какой-то, — вслух произнёс мужчина. — Чтобы Катя, так мечтавшая о ребёнке, вдруг бросила собственного сына, нашего с ней сына, даже не сообщив ему о его рождении? Нет, это бред. Это они какой-то сериал друг другу пересказывали.
Но письма были написаны вполне серьёзно. Надежда в каждом извещала Екатерину о состоянии Тёмы. Чем-то, видимо, больного, говорила о лечении мальчика, его успехах. «Но если это хоть наполовину правда, то это ужас. Значит, я совсем не знал свою любимую жену, с которой прожил столько лет. Я был готов к любой тайне, но не к такой. Надо у тёщи спросить. Она-то должна знать. Хотя они не так уж часто общались, но ведь встречались же. Невозможно просмотреть беременность собственной дочери. И я сомневаюсь, что Катя как-то это скрывала, ухищрялась или ещё что-то».
За чтением писем он и не заметил, как пролетела ночь, наступило утро, так что вполне можно было ехать к Татьяне Ивановне. Он торопливо оделся, захватил письма, фотографию и отправился.
Садиться за руль после бессонной ночи Роман не решился. Впрочем, дело было даже не в бессоннице. Спать он совсем не хотел, но, занятый своими мыслями и неразрешимой загадкой, то и дело путался, шёл не в ту сторону, натыкался на людей, изумлённо смотрел, если ему делали замечания.
Наконец добрался до дома, где когда-то в детстве жила его Катенька. «А где живёт её, то есть наш ребёнок?» — подумал он. На звонок открыла сама Татьяна Ивановна, и Роман поразился, как она постарела за те долгие дни, что прошли после смерти любимой дочери.
— Рома, проходи, милый, проходи, — сказала она, пропуская его в прихожую. — Тоже не хочешь один оставаться. Ну, побудь с нами.
— Я не за тем, Татьяна Ивановна, — ответил он, проходя в комнату. — Просто одну Катину тайну узнал, теперь сам не понимаю, что делать. Вот, посмотрите.
Он сел за стол, разложил письма, фотографию, начал рассказывать, как нашёл эти вещи. Тёща смотрела на лежащие перед ней доказательства с изумлением и недоверием.
— Да нет, Рома, я не верю, — покачала она головой. — Быть того не может. Может, они так просто переписывались? Ну, как бы в шутку.
— Хороша шуточка. Ребёнок-то есть, и он чем-то болен. И что это значит? Катя от него отказалась, бросила меня, вас, всех вообще.
— Ну не могу я в это поверить, уж прости. Помню я эту Надю. Они в одном классе с Катей учились. Потом она замуж вышла, уехала. Врачом там работает, в пригороде. У неё у самой какое-то несчастье случилось, но давно уже, я не помню. Может, она свихнулась от горя. Вроде там кто-то погиб у неё. Но у Кати-то никто не погиб, и она не свихнулась. Ах, ну я не знаю, — Татьяна Ивановна растерянно провела рукой по лицу. — Вот что, Рома, ехать к ней надо. Вон ведь адрес на конверте. Поезжай, милый, выясним всё. Может, и нет никакого ребёнка там.
Роман понимал, что другого выхода просто нет, но и сам не знал, какой вариант развития событий окажется для него более предпочтительным. Если ребёнка не существует — тогда всё более или менее ясно. А если он есть, то что это значит? Екатерина бросила больного малыша, отказалась от него, предала. Кто же тогда Катя? Его Катюша?
Попрощавшись с тёщей, Роман отправился на вокзал за билетом. Поезд отходил через несколько часов. Времени хватало, чтобы заехать домой за необходимыми вещами. Проверив, на месте ли письма, он сел в вагон, который должен был доставить его к той самой Надежде, где раскроются все секреты. Возможно, это разобьёт ему сердце, но оставаться в неведении он больше не мог.
Ехать пришлось почти всю ночь, но Роману опять не спалось. Эту самую Надежду он смутно помнил. Она и на свадьбе у них была, и в гости вроде приезжала. Это случилось ещё до той самой командировки, а значит, и до рождения Тёмы — Артёма Романовича. Кажется, да. Катя что-то говорила о непростой судьбе этой Нади.
Утром он шёл по чужому городу, разыскивая незнакомый адрес. Вполне вероятно, что никакую Надежду он не застанет — утро, будний день. А вдруг увидит её сразу с мальчиком, с Тёмой? Да ладно, что уж гадать. Вот и нужный дом. Осталось только позвонить в дверь.
Дверь открыла сама Надежда — заспанная, недовольная. Но, узнав Романа, сразу растерялась.
— Роман, ты как здесь? Зачем? Почему ты в таком виде? Ты выпил? — спросила она, отступая на шаг.
Не отвечая на вопросы, Роман отодвинул женщину в сторону, прошёл в комнату и огляделся. Ребёнка здесь не было, хотя виднелись явные следы присутствия малыша: игрушки, какие-то детские вещи, разбросанные по углам. Он сел за стол, выложил перед собой письма и фотографию, указал женщине на стул напротив и устало произнёс:
— Рассказывай.
Надежда осторожно присела, коснулась пальцами конверта, отдёрнула руку, тяжело вздохнула.
— Ну что тут рассказывать? История долгая, но и говорить, в общем-то, не о чем.
— Не о чем? — Роман с трудом сдерживал голос. — Мой ребёнок живёт у тебя. Моя жена, которую я боготворил столько лет, отказалась от него, просто бросила родного сына, предала его, обманывала меня. Если всё действительно так, то говорить на самом деле не о чем. Я был женат на кукушке, на неплохой актрисе, которая всю жизнь притворялась, показывая, как хочет ребёнка, которого столько лет воспитывала чужая тётя.
— Не надо так, Роман. Не говори плохого про Катеньку, — Надежда подняла на него глаза. — Она любила тебя и из-за этого так поступила.
— Ладно, слушай и не злись, прошу.
— Я не злюсь, — покачала она головой. — Уже не на кого, кроме себя. Слепцом была.
— Ради любви ко мне она отказалась от ребёнка, — горько усмехнулся Роман. — Что ещё она сделала ради этой любви? Убила десять человек?
— Прекрати, Роман, и если хочешь всё знать, то не перебивай и слушай, — Надежда выпрямилась в кресле. — Она узнала о беременности как раз незадолго до того, как тебя отправили в командировку, и ничего не сказала. Боялась, что ты откажешься от поездки, не поедешь. Знала ведь, как это для тебя важно. Решила, что всё откроется, когда ты вернёшься, и это станет сюрпризом. Да, возможно, это было неправильно, но так уж вышло. Она была так счастлива. Ну, можешь себе это представить? Подожди, не говори ничего, я собьюсь.
Она перевела дыхание и продолжила, видя, что Роман хочет что-то сказать, но сдерживается:
— И она очень берегла и себя, и ребёнка, все указания выполняла, на УЗИ пошла. Там ей сказали, что у малыша могут быть проблемы с сердечком, но на том этапе ничего точного сказать было нельзя. Катя ужасно беспокоилась. Мне позвонила: «Ты же кардиолог, посмотри меня». Но в тот момент и я ничего определённого сказать не могла. Я тоже очень волновалась. Вот и пригласила её к себе, чтобы более детально обследовать в нашей клинике. Она приехала, а тут и роды начались раньше срока, неожиданно. Тут Тёмочка и родился — маленький такой, слабенький и действительно с серьёзными проблемами с сердечком. И я, и главный врач его смотрели. И да, я, и другие были просто уверены, что малыш до года не доживёт. Если бы ты видел, как страдала Катя…
— Не видел, — глухо ответил Роман. — Это моя вина. Если бы я знал, тут же вернулся бы. И плевать на всю работу.
— Этого-то Катенька и боялась, — кивнула Надежда. — Так плакала и всё говорила: «Что же будет с Романом? Ладно, выкидыш — там хоть ребёнка и не было, а тут живой и вдруг умрёт. Нет, мы оба этого не переживём».
— Ну да, — с горечью произнёс Роман, — лучше от него сразу отказаться. Пусть умрёт в приюте у чужих людей. Главное, чтобы нам было хорошо.
— Не так, не так, — покачала головой Надежда. — Я же просила не перебивать. Выслушай до конца, а потом подумай, кто прав, кто виноват. Мальчика тогда даже забрать из больницы нельзя было. Он целый месяц жил под постоянным наблюдением. Да и сейчас не намного лучше.
— То есть он так и живёт в больнице? — Роман побледнел.
— Нет, конечно. Иногда я забираю его к себе.
— Куда? Кто ты ему, Надя?
— Я его усыновила. Тёма знает меня как маму. Я постоянно слежу за его здоровьем, у меня есть для этого возможности. Катя все эти годы высылала мне деньги на лечение. Ну и вообще…
— Да ты о чём, Надежда? — перебил её Роман. — Кто тебе сказал, что у нас с Катей было меньше возможностей? Я не знаю, как вы его здесь лечите, но мы тоже не в глухой деревне живём. У нас элементарно денег больше. Катя не работала, то есть могла быть с ребёнком постоянно.
— Далеко не всё решается деньгами или даже временем, — твёрдо возразила Надежда. — Я врач, и не единственный в нашей клинике, поэтому ребёнок получает адекватное лечение.
— Сколько ему лет? Как он вообще живёт?
— Ему уже пять, — Надя светло, по-матерински улыбнулась, и Романа пронзила мысль: «Мой сын — в хороших руках». — Тёмочка умный, красивый ребёнок и развивается вполне нормально, но иногда бывают проблемы. Ты не волнуйся, у нас всё хорошо.
— У вас? Я за вас очень рад, — с горечью произнёс Роман. — У всех всё замечательно. Ты получила ребёнка. Катя избавилась от лишних забот и волнений. Я… я, собственно, тоже был от них избавлен. И эти пять лет прожил без особых проблем, если не считать Катиной болезни. Она даже умирая не призналась.
— Да слушай же меня наконец, — Надежда повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Да, мы с ней, да и другие врачи были уверены, что ребёнок обречён, но этого мало. Катя знала и о том, что у неё начинается страшное заболевание. Помолчи пока. Ещё когда она рожала, ей сказали, что у неё может, то есть скорее всего, разовьётся такая болезнь, которая и свела её в могилу. Вот и представь её состояние. Больной ребёнок, сама больна. Каждый из них мог умереть в любую минуту. То есть, скорее всего, умер бы. Ты можешь представить, что было бы с тобой?
— Нет, — тихо ответил Роман. — Но это уже слишком. Она пять лет знала, но не лечилась.
— Лечилась, — твёрдо возразила Надежда. — Если бы не лечилась, то не прожила бы и этих пяти лет, уверяю тебя. То же самое и с Тёмой. Его бы уже давно не было, если бы Катя его забрала. Да, она беспокоилась за тебя, но ты сам на минутку вообрази, что было бы с тобой, если бы это случилось при тебе. Как бы ты всё это пережил?
— Если бы да кабы… О чём ты, Надя? Я не знаю, как мне вот это пережить, то, в чём я теперь оказался.
— Я знаю, о чём говорю, — лицо Надежды померкло, голос стал глуше. — Ты, наверное, не помнишь или вообще никогда не знал, но мне довелось пережить подобное. И у меня были муж, дети — дочки-близнецы по два годика. ДТП — и как не бывало. Три гроба. Ты можешь себе представить такой кошмар? Нет, никто не может. Я тоже не могла. Ну, пришлось. И да, Катя боялась, что тебе придётся всё это переживать. Она боялась за тебя. Ты можешь хотя бы сейчас не винить мёртвую? Она просто очень любила — больше всех и всего.
Продолжение :