«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 8
В гостиной старый князь сел в своё кресло у камина. День был тёплый, но он всё равно велел затопить – старые кости зябли. Лишь после того, как удобно расположился, сделал знак рукой и сказал Михайле:
– Подойди поближе.
Присесть, впрочем, визитёру не предложил, памятуя о том, что тот хотя и имел вот уже почти двадцать лет статус свободного человека, но в прошлом-то был его рабом, да к тому же остался мужиком беспородным, не ему, князю, чета, чтобы сидеть в его присутствии.
Львов подошёл, встал рядом.
– Показывай, что там у тебя.
Львов сунул руку за пазуху, извлёк оттуда и выложил на стол тряпицу. Развязал. Внутри оказались кредитные билеты – новенькие, хрустящие. Они аккуратной стопкой легли на полированное дерево.
– Здесь ровно тысяча, ваше сиятельство, – сказал Михайло. – Двадцать билетов по пятьдесят рублей.
Лев Константинович, который последовал за ними на правах наследника, скривился при виде денег.
– Батюшка, не слушайте его. Он врун. Он ещё когда управляющим был, воровал у вас. Я потом нашёл документы, это подтверждающие.
Старый князь поднял голову и вопросительно посмотрел на сына.
– Какие ещё документы?
– А такие, – молодой барин решительно подошёл к стоящей у окна конторке, выдвинул ящик, достал оттуда сложенный лист бумаги, – вот здесь доказательство, что холоп Михайло Львов обворовал вас на пятьсот рублей. Вы же сами завизировали этот документ после того, как управляющий уехал. Вот, смотрите. Подпись ваша. И печать. Если бы знать тогда…
Константин Сергеич взял бумагу, поднёс к глазам. Долго разглядывал. Потом положил на стол.
– Не моя это подпись, – сказал он. – И печать не моя. Ты, Лев, что-то воду мутишь, – старый князь насупился.
Лев Константинович покраснел.
– Как это не ваша? Батюшка, простите, но, скорее всего, вас зрение подводит. Я же вам говорил ещё…
– Ничего ты мне не говорил! – старый князь, разозлившись, отбросил бумагу. – Не было этого. Ты сам написал, чтобы оговорить человека. Прекрати из меня дурака делать, Лев! Поплатишься!
Михайло стоял ни жив ни мёртв. Он за все годы службы на князя Барятинского ни копеечки не взял у него, хотя имел большие возможности: Константин Сергеевич никогда особо не интересовался делами своего имения, предпочитая только деньги регулярно получать. Это давало управляющему возможность воровать, сколько пожелает. Так, как это делали многие другие: Львов знал немало примеров, когда жулик-управляющий доводил имение своего барина до продажи на торгах. Бывали такие хитрецы, кто потом сам через подставных людей покупал это всё.
– Ваше сиятельство, – сказал он, – клянусь вам, я ничего не брал. Я всегда служил вам верой и правдой. Спросите у кого хотите.
– Молчать! – крикнул Лев Константинович. – Ты – вор! Обкрадывал моего батюшку много лет, пользуясь его доверчивостью. А теперь пришел и деньги суешь. Да ты должен нам во сто крат больше!
Старый князь вскинул руку.
– Лев, выйди вон. Я сам поговорю со своим бывшим управляющим.
– Не выйду, – упёрся молодой барин. – Это моё имение! И я не позволю бывшему холопу обманывать своего отца!
– Твоё имение? – старый князь усмехнулся. – Интересная у тебя забота обо мне получается, сынок. Выходит, по твоим словам, меня ты уже со счетов сбросил?
– Батюшка, как вы могли такое обо мне подумать?! – вскинулся Лев Константинович в приступе праведного гнева.
– Пока я жив, это имение мое, я тут хозяин, а потому выйди, сказал!
Молодой барин сжал кулаки, но перечить не посмел. Вышел, хлопнув дверью.
Константин Сергеич долго молчал. Разглядывал Михайлу – того самого, который девятнадцать лет назад стоял на коленях и просил оставить ему дочь. Теперь он стоял прямо, смотрел открыто, не прятал глаз.
– Ты, Львов, – сказал наконец старый князь, – не воровал. Я знаю. Лев врёт. Но что мне делать? Он мне сын родной, а ты – чужой человек. И получается, что если я пойду тебе навстречу, то разругаюсь со своим единственным наследником. Если тебя послушаю, то изменю своему слову, которое нарушать не должен, как дворянин и человек чести.
– Ваше сиятельство, – Михайло опустился на колени, – отдайте дочь. Я заплачу, сколько скажете. Хоть три тысячи. Я найду. В долговую кабалу пойду, но отдам. Только отпустите. Ну на что она вам нужна? Молодая, глупая. Супруга ваша, Царство ей Небесное, воспитала Анну, как дворянку. Поигралась, по сути, да и ушла в мир иной. А ведь это грех, так распоряжаться судьбой живого человека. Дочь моя теперь ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. На трёх языках говорит, книжки умные читает, только на кой это всё, если она – ваша крепостная? Умоляю, барин. Продайте.
– Не в деньгах дело, – старый князь вздохнул и покачал головой. – Я бы и рад, Михайло, тебе помочь. Да ведь ты вы видишь сам: у меня-то прежней силы и власти здесь нет. Бахвалюсь перед сыном, а он-то не дурак, прекрасно знает, в силу вошёл. И ведь он Анну-то не отдаст ни за какие деньги. Упрямый и тебя ненавидит. И дочь твою ненавидит. За что – сам не знаю.
– А вы? – спросил Михайло, цепляясь за соломинку надежды. – Вы что же, ничего не можете поделать?
– А я, – старый князь усмехнулся, – я слишком стар. Мне скоро умирать. Не хочу перед кончиной с сыном отношения портить. Мне давно пора о душе думать. Лев Константинович же после меня останется. И что он с Анной сделает – один Бог знает.
Они помолчали.
– Уходи, Михайло, – сказал Константин Сергеич. – Уходи, пока цел. Дочь не продам. Не из-за денег. Из-за сына… Боюсь я его. Он когда гневается, становится на меня похож в молодости. Я в юные годы столько безумств всяких натворил…
Михайло поднялся с колен. Глаза у него были сухие – выплакал за девятнадцать лет, страдая из-за оставшейся в рабстве дочери.
– Прощайте, ваше сиятельство, – сказал он. – Спасибо и на том, – он взял деньги, повернулся и вышел.
В коридоре его ждал Лев Константинович. Ухмылялся, поигрывая нагайкой.
– Что, холоп, не выгорело?
– Не выгорело, – ответил Михайло. – Но я не отступлюсь. Ещё приду.
– Придёшь – прикажу дворовым тебя схватить, ноги-руки связать, камень на шею и в Волгу швырнуть с обрыва, – тихо сказал молодой барин. – Там тебя никто искать не станет.
Михайло посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и вышел.
Анна, стоявшая за углом особняка, не видела, как отец вышел. Она слышала только голоса, потом шаги, а дальше всё стихло. Когда она выглянула, отец уже шёл по дороге к воротам – быстро, не оглядываясь. Девушка хотела крикнуть, побежать за ним, но ноги не слушались. Потому смотрела вслед, пока серая фигура не оказалась за воротами усадьбы. Там Михайло Львов отвязал своего коня, щепавшего травку, легко забрался в седло и прикрикнул:
– А ну пошёл! Скорее! Прочь отсюда!
Анна, глядя на удаляющуюся фигуру, простояла так, пока та не скрылась за берёзами. Лишь после этого развернулась и пошла в дом. Руки сами взяли тряпку. Голова была пуста. Она что-то мыла, перетирала, но думать не могла ни о чем другом, как о той фигуре на лошади, которая с каждой секундой становилась от нее все дальше и дальше.
Через час её позвал Лев Константинович. Анна вошла в кабинет. Молодой барин сидел за столом, перед ним стояла пустая бутылка и наполовину полный стакан.
– Слышала? – спросил он, не глядя на неё. – Отец твой приезжал.
– Слышала, ваше сиятельство.
– Отец твой – вор. Я давно знал. И ты не лучше. Такая же подлая баба.
Анна молчала.
– С завтрашнего дня переходишь в прачечную.
Анна не подняла головы.
– Поняла?
– Поняла, ваше сиятельство.
– Вон пошла.
Девушка поклонилась. Оказавшись в коридоре, постояла, глядя на тёмный образ в углу. Не перекрестилась. Отправилась к себе в каморку. Ночью опять не спала. Лежала, смотрела в потолок. В голове было пусто и темно. Отец уехал. Денег старый князь Барятинский не взял. Надежды не осталось.
Девушка закрыла глаза и попыталась представить лицо отца – то, которое видела только мельком, когда уходил и оглянулся на особняк. Не получилось. Осталась только серая фигура, спина, картуз, быстрые шаги. «Зачем ты приезжал, батюшка? – хотелось ей спросить в отчаянии. – Зачем душу разбередил, если всё равно ничего не можешь?» Но спросить было не у кого.
Анна повернулась на бок, поджала колени к животу и закрыла глаза.
Утром она встала затемно. Оделась. Вышла. Пошла в прачечную – низкое, сырое помещение за людской, где в кадках мокло бельё, а воздух был такой тяжёлый, что трудно дышать. Дарья, старая прачка с вечно красными, опухшими от тяжкой работы кистями рук, встретила её без удивления.
– Ну здравствуй, Анюта, – сказала она с горькой улыбкой на устах и безо всякого насмехательства.
– Бог в помощь, тетя Даша, – поклонилась девушка.
– Ну, давай, бери вёдра. Воды наносишь – тогда поговорим.
Анна взяла вёдра и пошла к колодцу.
***
Покинув пределы Покровского, Михайло Львов вернулся на постоялый двор, где жил уже несколько дней в ожидании, когда можно будет поговорить со старым князем. В свою коморку заходить не стал, прошел сразу в расположенный за стеной кабак. Попросил принести ему полуштоф полугара, огурцов и соленой рыбы. Принялся пить в одиночестве. «Не отдам дочку вам на поругание, князья, чёрт бы вас всех побрал до единого, – зло думал он. – Я ещё вернусь».
Хлебное вино вскоре затуманило его разум настолько, что Михайло вдруг понял: надо бы вернуться в каморку и схоронить там деньги. Не ровен час, украдут. Он прошёл на постоялый двор, спрятал накопленное богатство и вернулся в кабак допивать. Вскоре уже едва соображал, кто такой и где находится. В душе разлилась страшная горечь, которую никак не удавалось смыть очередной чаркой обживающей нутро выпивкой.
***
Анна набрала воды, поставила вёдра на коромысло и пошла обратно. Спина болела, руки гудели, но она не останавливалась. Огромная бочка в прачечной оставалась на треть пустой, а это значило: работы ещё непочатый край.
Снова и снова шагая к колодцу и обратно, девушка думала о том, что надежда – не то, что приходит само и остаётся. Чтобы сохранить её, надо постараться так, как это делает человек, оказавшийся в лесу ночью под проливным дождем. И вот вроде бы он хочет разжечь пламя костра, чтобы согреться и обсушиться, и почти удалось высечь искру. Она упала на сухой мох, выкопанный из-под дерева. И он вроде бы почти разгорелся, но теперь придется, трясясь от холода, держать над ним ладошки домиком, отдавая свое последнее тепло только для того, чтобы этот огонь не погас. А иначе в лесу не выжить: замерзнешь насмерть к утру, и дикое зверьё растащит твое тело.
Она ощущала себя именно такой: страшно одинокой и холодной. Понимала, что сохранять огонёк надежды – это всё, что у нее теперь осталось. Потому что уж если разговор батюшки со старым князем не помог ее освободить, то дальше оставалось уповать лишь на силы небесные.
– Пресвятая Владычице Богородице, покрой меня Своим честным покровом. Огради от страха, от злых помыслов и от всякой беды, испроси у Сына Твоего мир и утешение… – зашептала девушка, закрыв глаза.