Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 121
– Не может этого быть… – произнесла она.
Шитова заливисто рассмеялась.
– Ну конечно же нет! Это ведь не Папуа – Новая Гвинея, в конце концов! Говорят, там до сих пор подобные вещи практикуют.
Лера посмотрела на нее сначала неодобрительно. Мол, нельзя же так шутить, до инфаркта довести можно! А потом тоже рассмеялась вместе с остальными. Затем спросила с детским любопытством:
– А факих Идрис на свадьбе будет?
– Однозначно будет. Мехмед его родственник, так что без него такое событие просто немыслимо. Мехмед очень дорожит семейными узами, особенно когда речь идёт о старейшинах, – ответила эпидемиолог.
– Вот там за чаем и поговорим, – Лера произнесла это как-то слишком легко, будто речь шла о рядовом совещании в её компании.
Креспо посмотрел на невесту пристальнее, задержав взгляд на её лице чуть дольше обычного.
– Что-то ты мне не нравишься, уж больно сильно глаза горят. Обычно так смотрят либо перед большой авантюрой, либо когда задумали что-то, о чём потом придётся крепко жалеть. Скажи, ведь ты у меня не настолько авантюристка?
– Милый, мне всё здесь безумно интересно. В чисто познавательном смысле. Безо всякой подоплёки. Клянусь, никаких тайных планов. Мне чрезвычайно хочется увидеть всё своими глазами, понять, как здесь всё устроено.
– Хорошо, сказал испанец, я тебя только об одном попрошу, не относись к местным жителям, как энтомолог к насекомым, которых изучает, то есть проявляй максимум уважения и терпения. Потому что в противном случае ты уподобишься французам, которые здесь вытворяли всякую дичь только потому, что считали местных дикарями, а себя цивилизованными европейцами.
– Разумеется, я все сделаю, как ты скажешь.
Её взгляд был настолько честен и открыт, что Рафаэль ей поверил. Почти. Но крошечная доля сомнения осталась, где-то в сердце, там, где обычно сидит то самое чутьё, которое не раз помогало ему во время медицинской практики выбираться из разных сложных ситуаций. Он мысленно велел себе быть начеку, но спорить не стал.
Видимо, слух о завтрашней свадьбе распространился по всему поселению с удивительной быстротой – быстрее, чем самый резвый верблюд мог бы пересечь окрестные дюны. Впервые на входе у бывшей школы организовалась настоящая очередь. Женщины терпеливо ждали, переминаясь с ноги на ногу под палящим солнцем, и тем не менее держали себя очень сдержанно, ни одного лишнего слова никто не услышал. Только редкие приветствия, самые необходимые фразы.
Когда звон монист предшествовал очередной матери с детьми, каждый раз Лера понимала, что очередная женщина-туарег будет её изучать, рассматривая, как под микроскопом, – черты лица, движения тела, одежду, манеру разговаривать. Белая, да ещё с русыми волосами, для африканок, возможно, вообще никогда не видевших белых женщин, было чем-то неземным. Навроде инопланетянки гуманоидного типа. При этом на их лицах читались не испуг, не отвращение – самый обычный женский интерес вперемешку с искренним удивлением. Непонимание того, почему природа могла создать такой странный, лишённый пигмента облик. И одновременно с этим – сдержанное любопытство.
Но то, что белые вместе с африканками спасают их детей, было очень важно. Это формировало атмосферу полного доверия, которое возникнет не сейчас, не в эту минуту – потом. Когда дети не будут умирать от болезней, которые в других местах лечат одним уколом. И среди врачей была белая женщина, да ещё с русыми волосами, – это знак. Особый и, самое главное, добрый, – его женщины туарегов считывали без слов, обращая внимание исключительно на поступки. Потому у них в глазах не было страха, когда военврач Креспо или Надя делали укол в плечо их детям. В глазах – только понимание и уважение, а ещё – снова удивление. Ведь французы этого не делали никогда – ни во время колониального правления, ни после. Они могли приехать, посмотреть, сделать пометки в блокнотах и уехать. На крайний случай насыпать каких-нибудь таблеток. Но взять в руки шприц и самому поставить укол – нет, брезговали. Или, что еще хуже, не считали это необходимым.
Очередная мама привела с собой четверых детей: двух мальчиков постарше и девочек. Села на предложенный стул у Рафаэля – прямо, гордо, не проронив ни звука. Сыновья без слов поднимали рукава рубашек, ни единым жестом или мимикой не показывали, что им страшно. Они смотрели куда-то в сторону, стиснув челюсти. А девочки, ну что девочки – они жались к материнской юбке, но тоже не плакали.
Тарелка с конфетками постепенно таяла: маленькие тёмные пальчики осторожно брали по одной, разворачивали шуршащие фантики и угощали сначала младших. Было понятно: все уже знали, для чего надо делать прививки, и это не больно. Ну, почти. Рафаэль работал быстро, но аккуратно, успевая каждому ребёнку сказать пару тихих слов на их языке.
При этом он, оставаясь молодым мужчиной с горячей кровью, втайне любовался представительницами племени туарегов. Высокие, с очень красивым тёмно-серым цветом глаз, в причудливой одежде, величавые. Настоящие хозяйки своего народа. В их осанке чувствовалось достоинство, которое не купишь ни за какие деньги – оно передаётся через поколения, впитывается с молоком матери. И одежда. Некоторые носили белое платье и синие платки, другие –белые юбки, синие рубашки с длинным рукавом и покрывало на голову. Но в сочетании с обручем, с подвесками – серебряными, чуть потемневшими от времени, – это было очень красиво. И мониста, которые звучали, при плавной ходьбе женщин, как ручеёк. Каждый шаг рождал тихую, едва слышную музыку, которая оставалась в воздухе ещё несколько секунд после того, как очередная темнокожая красавица проходила мимо.
Лера, занятая наблюдением за местными жителями и оказанием медпомощи, не замечала того потаенного интереса, который испытывал ее жених к женщинам племени туарегов. Но от наблюдательной Хадиджи, которая к тому же заинтересованно посмотрела на Рафаэля, это не утаилось. Поначалу она даже испытала некие приступ ревности, подумав о том, что лучше бы он все-таки смотрел на нее, а не на незнакомок. Но, подумав, рассудила просто: интерес Креспо означает, что ему нравятся африканки, а если так, то и у нее есть шанс. Пусть призрачный, но все-таки есть.
Время между молитвами пролетело быстро, почти незаметно за этой размеренной, тяжёлой работой. В какой-то момент переводчица вернулась одна и развела руками – всё. На сегодня всё. Последняя мама с детьми уже ушла, унося на руках самого младшего, который наконец-то заплакал – от облегчения, что всё закончилось. Надя вздохнула, сняла маску с лица, вдохнула свободно, полной грудью, хотя воздух всё ещё был горячим и сухим.
– На сегодня всё, коллеги. И на завтра тоже. Рафаэль, я так думаю, мы тут дня на четыре.
– А я не против. Козлёнок по утрам-то свеженький. Мы тут на ресторанной диете, – это Бонапарт высказал свой кровный интерес. Глаза у него блестели, он явно предвкушал что-то мясное. – Когда ещё на свадьбе погуляем.
– Дружище, здесь свадьба с чаем, так что губу не раскатывай, – засмеялась Надя.
– А как ее можно раскатать? – спросил Бонапарт, взяв нижнюю губу двумя пальцами, оттянув и скосив взгляд. Она же короткая.
Все рассмеялись.
– Это такое образное выражение, которое означает: не надейся на слишком многое, – пояснил Креспо.
– Попьёшь чайку, покричишь победителю на верблюде – и всё. Даже скучно, – Надя махнула рукой, но в голосе её чувствовалась усмешка.
Лера стояла как раз за спиной у Шитовой, перебирая в уме впечатления прошедшего дня. Та обернулась, поправила выбившуюся из-под шапочки прядь.
– Я вот что тебе скажу. Жених и невеста имеют право... встречаться по ночам. И если всё нормально – женятся. Если нет – разбегаются, и никто слова не скажет.
Лера посмотрела на нее, прищурившись.
– Опять шутишь, да? А как насчет того, что здесь большая часть населения мусульмане? Разве им позволено сближаться до свадьбы?
– Ты когда-нибудь слышала такое понятие, как синкретизм?
Лера отрицательно помотала головой.
– Это довольно интересная вещь. Сочетание образов и мышления, которые кажутся несопоставимыми. Встречается в религии, например. В православии, например, и вообще в христианстве, святых считают покровителями чего-либо. Николай Угодник – покровитель моряков, великомученик Георгий Победоносец – армии и флота, благоверные Пётр и Феврония Муромские – семьи. И так далее. А ведь это, по сути, языческая традиция. Перун – бог грозы, грома и молнии, Велес – бог скотоводства, Мокошь – богиня судьбы, плодородия и женской силы и тому подобное. Также синкретизм есть и здесь, поскольку многие народы Африки продолжают исповедовать свои языческие верования, при этом считая себя мусульманами. Отсюда и та традиция, о которой я тебе сказала.
– Вот это да! А я думала, тут всё очень жестко в плане семьи и вообще отношений между мужчиной и женщиной.
– На самом деле жёстко. Завтра всё увидишь. Я однажды была на такой свадьбе, – Надя на мгновение задумалась, вспоминая что-то своё.
– Зизи и Жаклин, они же в нашей форме, и как пойдут? Это можно? – спросила Лера.
– У туарегов можно. И даже нужно.
Солнце заходило за горизонт. Сначала было красное – густое, алое, будто разбавленное кровью. Потом сплющилось в эллипс, прижалось к краю земли, потеряло свою идеальную форму. Затем нижняя кромка скрылась за горизонтом, и через несколько минут резко потемнело. Тут не было длительных сумерек, как в высоких широтах, – не происходило томительного, растянутого угасания дня, когда синева перетекает в фиолетовую ночь часами. Здесь день кончался быстро, решительно, словно обрывался ножом.
Сразу зажглись звёзды – крупные, низкие, чужие. Казалось, до них можно дотянуться рукой. Они не мерцали, как в России, а горели ровно, холодно и как-то очень близко, словно кто-то разбросал по чёрному бархату горсти алмазной крошки.
Поселок вокруг школы жил своей обычной вечерней жизнью. Было слышно далекий рев верблюда – низкий, грудной, похожий на скрип несмазанных ворот. Где-то стучали чем-то металлическим, может быть, чистили посуду или поправляли утварь. Доносились негромкие разговоры людей, обрывки фраз, иногда смех – сдержанный, короткий. Кое-где был свет – редкие огоньки в проемах глинобитных строений, тёплые, маслянистые.
Девушки – Зизи, Жаклин и Лера – только начали накрывать на стол, расставляя потертые, но чистые кружки и блюдца с причудливым восточным узором, когда в помещение зашел факих Идрис с двумя молодыми мужчинами. Они появились бесшумно, как тени, – только лёгкий скрип песка под подошвами выдал их приближение.
Идрис приложил руку в традиционном приветствии и лёгком полупоклоне – степенно, величаво, ни на секунду не растеряв своего достоинства. Молодые люди за его спиной повторили жест, но чуть менее плавно, с той лёгкой неловкостью, какая бывает у учеников, подражающих мастеру.
Хадиджа начала переводить, тщательно подбирая слова, чтобы ничего не потерялось при переходе с одного языка на другой.
– Мой племянник и мы все, его родственники, приглашаем вас на наш праздник. Мехмед выбрал невесту, и она дала согласие. Мы будем очень рады видеть вас. Я понимаю, что вы... мало знаете о наших обычаях. Спрашивайте, я расскажу.
Это был очень мощный дипломатический ход. Идрис не хотел, чтобы гости что-нибудь сделали или сказали не то – не из гордости или высокомерия, а из искреннего желания, чтобы праздник прошёл гладко и ничья неловкость его не омрачила.
Надя шагнула вперёд и чуть наклонила голову в знак уважения:
– Уважаемый факих, что можно сказать жениху и невесте, что им пожелать?
– Урожая, здоровых детей и много скота, – ответ был короток и понятен. Он произнёс это без тени улыбки, будто зачитывал самую важную формулу в своей жизни. Надя мысленно повторила про себя эти слова, чтобы не забыть.
Лера подняла руку, как школьница на уроке – немного неловко, но очень искренне. Идрис повернулся к ней и кивнул, готовясь слушать. Его тёмно-серые глаза смотрели спокойно и внимательно, без тени раздражения или нетерпения.
– Вопрос первый, господин Идрис. Я хотела бы с вами поговорить. Мой отец и его друзья организовали фонд. Три дня назад мы привезли первые грузы. Медицина, спутниковые телефоны для связи с администрацией в Кидале. И для вас тоже. Я хотела бы поговорить о возможности учебы ваших молодых людей в России. Наш фонд готов помочь. Но надо всё обсудить.
Лера говорила медленно, стараясь, чтобы каждое слово было понятно Хадидже для перевода. Она не жестикулировала, стояла прямо, смотрела Идрису в глаза – уважительно, но твёрдо.
– И второй вопрос: можно ли снять на видео свадьбу вашего племянника? У нас, в России, к сожалению, очень мало информации о культуре и обычаях народа туарегов. Люди почти ничего не знают. А нам хочется показать правду – такую, какая она есть.
Идрис очень внимательно выслушал Леру. Не перебивал, не отводил взгляда, только несколько раз медленно кивнул. Потом переспросил Хадиджу – очевидно, уточняя что-то, какие-то тонкости, которые не лежат на поверхности. Африканка терпеливо объясняла, иногда повторяя одно и то же разными словами. Наконец, перевела ответ.
– Мы знаем, что такое спутниковый телефон. У нас есть. Но будем рады, если нам дадут ещё. Медицину видим впервые, это очень хорошо. Благодарны за жизни наших детей, – Идрис при этом чуть склонил голову – жест, который у туарегов означал глубокую, но сдержанную признательность. – Мы сможем поговорить об образовании наших детей после свадьбы – время найдётся. Не сейчас, когда все мысли о празднике.
Он сделал короткую паузу, обвёл взглядом всех женщин, задержавшись на мгновение на Лере, и продолжил. Хадиджа переводила почти синхронно:
– Вы можете снять на видео... чайную церемонию и верблюжьи бега. То есть то, где не будет невесты и жениха во время выкупа. Это не разрешено – ни смотреть чужим, ни тем более снимать. Но всё остальное – пожалуйста. Факих развёл руками, показывая, что здесь его слова – последняя граница, которую переступать нельзя.