Часть 11. Глава 100
Они пошли по длинному больничному коридору. Лариса – впереди, Рощин – на полшага сзади, как телохранитель. Палата оказалась небольшой светлой комнатой на две койки, но вторая была пуста. На первой, приподняв голову на подушках, лежал Климент.
Лариса остановилась в дверях, вглядываясь в его лицо. Он изменился за эти дни – похудел, под глазами залегли тени, на скулах проступила синева, но глаза... глаза были живыми. И они сразу узнали вошедшую.
– Лариса... – голос у него был слабый, севший, словно он долго молчал. – Ты пришла... –Красков улыбнулся. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которой встречают малознакомых людей, а искренней, теплой, почти детской. И протянул ей руку – худую, бледную, с синими прожилками вен.
Лариса подошла к койке, села на край (медсестра потом бы её поругала, но сейчас было не до правил), взяла его ладонь обеими руками. Кожа у него была холодная и сухая, но пальцы чуть сжались в ответ.
– Климент, – сказала девушка, улыбаясь сквозь навернувшиеся на глаза слёзы. – Как я рада тебя видеть! Ты даже не представляешь, как я рада. А ты... ты, наконец, пришёл в себя. Мы так за тебя переживали, – она говорила быстро, немного сбивчиво, пытаясь вложить в эти простые слова всё то тепло, которое накопилось в ней за эти дни. Ей хотелось сказать ему, что в доме порядок, она присматривает за ним, что всё будет хорошо, но понимала, что сейчас не время для всех подробностей.
Климент смотрел на неё, и его улыбка постепенно начала меняться. Что-то мелькнуло в его глазах – сначала непонимание, потом удивление, а затем пришёл страх. Настоящий, животный, который невозможно сыграть или скрыть. Он вдруг резко дёрнулся, – настолько, что игла капельницы едва не выскочила, – и его глаза расширились, став неестественно большими.
– Лариса, – прошептал он встревоженно. – Посмотри на меня. Скажи правду. Тот страшный мужик, который приходил сюда. Он… – Климент запнулся, сглотнул, и его кадык судорожно дёрнулся. – Что-нибудь сделал с тобой? Тронул тебя? Он тебя... обидел?
Лариса почувствовала, как её сердце сжалось. Она поняла, о чём спрашивает студент. Не о побоях. Не о краже. О том, о чём женщины боятся говорить вслух, а мужчины – опасаются услышать.
– Нет, нет, Климент, – быстро ответила она, крепче сжимая его руки. – Со мной всё в порядке. Всё хорошо. Он ничего мне не сделал. Честно. Правда, долго рыскал по дому, всё переворачивая вверх дном, разгромил кабинет Марии Викторовны. Но потом… ушёл, ничего не взяв.
Но Климент её уже не слушал. Его взгляд скользнул по её плечу и упёрся во что-то за её спиной. Лариса обернулась. Там, в двух шагах от порога, стоял Рощин. Замер, скрестив руки на груди, и смотрел на пациента спокойным, изучающим взглядом.
Лицо Климента побледнело настолько, что стало почти одного цвета с больничной простыней. Он вжался в подушку, словно пытался провалиться сквозь неё, спрятаться.
– А это... – выдохнул он прерывисто. – Это ещё кто? – его голос сорвался на шёпот. – Лариса, это его подельник? Он пришёл добить меня? Я всё понял... они тебя заставили, под страхом смерти…
– Климент! – Лариса повысила голос, встряхнув его за плечи. – Прекрати! Посмотри на меня!
Она повернулась к Рощину, бросила на него умоляющий взгляд. Тот чуть кивнул, делая шаг назад, но не уходя – просто давая ей пространство для манёвра.
– Нет, нет, успокойся, – заговорила Лариса, снова поворачиваясь к Краскову и поглаживая его ладонь большим пальцем. – Всё нормально. Ты в безопасности. Этот человек мне помог избавиться от того типа. Понимаешь? Он помог. Это никакой не подельник, он пришёл на помощь.
Климент переводил взгляд с неё на Рощина и обратно. Его грудь тяжело вздымалась, воздух со свистом проходил через пересохшие губы. Он явно переживал приступ паники, и Лариса испугалась, как бы ему не стало плохо.
В этот момент Рощин стал приближаться. Но теперь его движения были медленными, плавными, как у человека, приближающегося к раненому зверю. Он подошёл к койке, кивнул Клименту и проговорил негромко:
– Здравствуйте, Климент. Меня зовут Аркадий Михайлович Рощин. Я отправлен сюда по поручению вашей мамы, Марии Викторовны Красковой. У меня для вас есть весточка от неё.
Слово «мама» подействовало на парня оживляюще. Он замер, перестал дрожать, и в его расширенных глазах, сквозь пелену страха, начала пробиваться надежда.
– Мама? – переспросил он хрипло. – Как она? Она... жива? С ней всё хорошо?
– Всё хорошо, – Рощин говорил ровно и убедительно. – Она живет в Израиле, в Тель-Авиве. Чувствует себя прекрасно и очень ждёт встречи с вами. Передавала большой привет. И сказала, что у неё для вас есть один большой подарок. Такой, который вам очень понравится.
Климент сглотнул. Страх в его глазах начал уступать место изумлению.
– Подарок? – переспросил он недоверчиво. – Какие уж мне тут подарки... – он горько усмехнулся и обвёл рукой больничную палату. – Мне бы поскорее с этой койки подняться, а то лежу тут, как сушёный овощ.
– Вы не волнуйтесь, – сказал Рощин, и его губы чуть дрогнули в подобии улыбки. – Новость хорошая. Она вас быстро на ноги поднимет. Обещаю.
Он наклонился к Клименту – медленно, чтобы тот не испугался, – и что-то прошептал ему на ухо. Лариса, сидевшая в полуметре, не расслышала ни слова. Она видела только, как меняется лицо её работодателя: сначала недоверие, потом недоумение, потом – медленно, как восход солнца – радостное изумление.
Глаза Климента расширились снова, но теперь это был не страх, а потрясение.
– Да ладно! – выдохнул он, и в этом слышалось столько эмоций – надежды, счастья, неверия, – что у Ларисы самой защипало в глазах. – Да не может быть! Вы серьёзно? Это не шутка?
– Я не шучу такими вещами, – тихо ответил Рощин, выпрямляясь.
Климент откинулся на подушку и закрыл лицо руками. Его плечи затряслись – то ли от смеха, то ли от плача, то ли от всего сразу. Лариса растерянно посмотрела на Рощина, ища объяснений, но тот лишь покачал головой – мол, не сейчас, потом.
Она снова взяла Климента за руку, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь с неожиданной силой. Парень плакал и смеялся одновременно, и его худое тело сотрясалось от этих противоречивых эмоций. Лариса гладила его по голове, как маленького, и молчала. В голове у неё роились тысячи вопросов, но сейчас был час Климента.
Рощин терпеливо ждал, пока студент справится с собой. Лариса молча гладила его по плечу, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает худое тело. Когда парень наконец открыл глаза, в них горел уже не панический огонь, а жадный, почти голодный блеск надежды.
– Подарок... – прошептал Климент, словно пробуя это слово на вкус. – Вы сказали, подарок. Скажите это при Ларисе.
Рощин оглянулся на дверь – в палату никто не входил, медсестра задерживалась – и присел на край пустой койки напротив. Теперь они с Климентом смотрели друг на друга, как два игрока перед решающим ходом.
– Климент, – начал Рощин, и голос его стал мягче, почти отеческим, – ваша мать очень хотела, чтобы я передал это лично, без лишних ушей. Вопрос серьёзный, и ответ вам придётся давать самому. Я здесь только курьер, понятно?
Климент кивнул. Лариса насторожилась.
– Мария Викторовна, – продолжал Рощин, выдерживая паузу, – уже несколько месяцев живёт в Израиле. У неё там гражданство, собственная квартира в Тель-Авиве, неподалёку от моря. Она ждёт вас. И вот что самое главное: у меня с собой ваш загранпаспорт. Оформленный. И действующая виза, – он похлопал себя по внутреннему карману пиджака. – Всё по высшему разряду. Деньги заплачены, очереди пройдены. Вы можете вылететь, как только врачи подпишут выписку.
В палате стало тихо. Лариса услышала, как в коридоре кто-то кашлянул, проходя мимо. И потом – голос Климента, тихий, растерянный:
– Ну как же дом? И всё имущество? – Он посмотрел на Ларису, словно ища у неё подтверждения, что это какой-то глупый розыгрыш. – У меня здесь работа, учёба. Я только-только начал... Всё налаживаться стало.
Рощин кивнул, словно ожидал этих возражений. Достал из другого кармана сложенный вдвое лист бумаги – официальный, с печатями – и положил на тумбочку рядом с койкой.
– Мария Викторовна поручила мне заняться продажей дома. Здесь доверенность, заверенная нотариусом. Она просила передать: нужно избавиться от всего, что есть. Мебель, техника, книги – всё продать, деньги перевести на ваш счёт, а оттуда – уже на ваш новый, который вы откроете в израильском банке.
Климент переводил взгляд с бумаги на Рощина, с Рощина на Ларису. Его губы дрогнули.
– Но у меня здесь... – он запнулся, потому что не захотел повторяться.
– На этот счет мне были даны конкретные инструкции, – Рощин говорил спокойно, без нажима. – Они довольно простые. Вы не обязаны принимать решение прямо сейчас. Но прежде чем ответить...
Он вытащил смартфон – чёрный, в строгом кейсе – набрал номер, слушая длинные гудки. Лицо его оставалось бесстрастным, только в уголках глаз мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
– Вот, – сказал он, протягивая аппарат Клименту. – Поговорите с мамой сами. Лучше один раз услышать, чем сто раз пересказывать.
Лариса, чувствуя, что становится лишней, тихонько встала и отошла к окну. Она смотрела на серое утреннее небо, на мокрый асфальт больничного двора, на редких прохожих, которые куда-то спешили по своим делам. А за её спиной Климент взял телефон дрожащей рукой и поднёс к уху.
– Мам? – его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. – Мама... это ты?
Из динамика донёсся женский голос – взволнованный, с нотками слёз, которые старательно сдерживали. Лариса не разбирала слов, только интонации: любовь, тревога, долгое молчание, которое наконец прервалось.
Климент слушал. Его лицо менялось каждую секунду: он то закрывал глаза, то распахивал их, то закусывал губу, то судорожно вздыхал. Мать говорила долго – ей нужно было уместить в эти минуты всё, что не сказала за месяцы разлуки.
– Ты только не волнуйся, сынок, – донёсся до Ларисы обрывок фразы. – Я всё устроила. Всё, понимаешь? Здесь хорошая клиника, тебя поставят на ноги. Я нашла врача, он уже ждёт.
Климент попытался что-то возразить, но мать перебила:
– Ты думаешь, я не знаю, как тебе там тяжело? Я всё знаю, Клим. Мне Рощин рассказал. Ты не должен через это проходить один. Приезжай.
– Но учёба... – начал он.
– Учёба? – голос матери стал твёрже. – Ты думаешь, в Израиле нет университетов? Я уже всё проверила. Твои документы переведут, курсы зачтут. Ты сможешь продолжить. Здесь хорошее образование, сынок. И спокойно. Никто к тебе в дом не ворвётся посреди ночи.
Климент молчал.
– И деньги, – продолжала мать. – Ты про них не думай. Мне удалось вывести значительную часть на зарубежные счета. До того, как всё... ну, ты понимаешь. И дом продадим. Это будут хорошие деньги. Мы начнём новую жизнь, Клим. Честное слово. Всё, как ты мечтал. Помнишь, ты в детстве говорил: «Мам, вот бы мы уехали к морю, чтоб тепло и круглый год солнышко»?
Климент издал странный звук – что-то между смехом и всхлипом.
– Я был ребёнком, мам. Не понимал, как на самом деле жизнь устроена.
– А теперь ты взрослый, – мягко сказала Мария Викторовна. – И сам можешь решать. Я не заставляю. Прошу. Приезжай. Пожалуйста. Я не хочу больше тебя терять.
Наступила пауза. Лариса краем глаза видела, как Климент смотрит в стену – пустым, ничего не выражающим взглядом. Потом он заговорил сам, и голос его звучал глухо, с болью:
– Мам, у меня здесь... у меня наконец-то начало получаться. Понимаешь? И в работе, и в учёбе. Я не герой, а просто... стал нормально жить. Сам. Без твоей помощи. А теперь ты говоришь – бросить всё? Уехать? Начать с нуля?
– А что тебя там держит? – спросила мать, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение. – Дом? Мебель? Работа, где тебя чуть не убили?
Климент хотел ответить – и вдруг замер. Он медленно повернул голову к окну. Туда, где стояла Лариса. Увидел её профиль и грустный взгляд сквозь больничное стекло. Она смотрела на что-то там, в серой дали. В этот миг Климента накрыло. Не сразу – сначала волной, потом второй, более сильной. Он вдруг ощутил, как в груди разливается что-то тёплое, острое, почти болезненное. Это была не благодарность. Не жалость. Не долг. Это было то, чего он боялся назвать вслух, потому что слова казались слишком маленькими для такого чувства.
Лариса. Просто Лариса, которая пришла к нему в больницу. Которая сидела у его койки, пока он был без сознания. Которая впустила в дом Рощина, рисковала собой, чтобы помочь. Сейчас стояла у окна – такая хрупкая, чужая и одновременно такая своя, до каждой чёрточки, до каждого вздоха.
Климент вспомнил, как впервые увидел её в доме. Как она смеялась над его нелепыми шутками. Как поправляла волосы, когда волновалась. Как смотрела на него в тот вечер, перед тем он уехал на смену, а потом оказался здесь. В её взгляде было что-то, чего он не заметил тогда, но теперь, в больничной тишине, вдруг стало ясным, как день.
Он не мог её бросить. Не сейчас. Не так.
– Мам, – сказал он вдруг, и голос его стал твёрже. – Мне нужно подумать.
В трубке повисло молчание. Обиженное? Огорчённое? Климент не знал. Он только слышал, как мать тихо выдохнула.
– Подумать? – переспросила она. – О чём, Климент? Что здесь думать?
– О многом, – ответил он уклончиво. – Я не могу так, с кондачка. Дай мне время.
Рощин, сидевший до этого неподвижно, как изваяние, чуть приподнял бровь. Лариса наконец обернулась и встретилась с Климентом взглядом. В её глазах было удивление, смешанное с чем-то ещё, чему она сама не решалась дать имя.
– Сынок, – голос матери дрогнул, – ты меня пугаешь. Что случилось? Рядом есть кто-то ещё, кроме Аркадия Михайловича?
– Да, мам. Человек, который… – Климент запнулся, подбирая слово. – Для меня важен.
Лариса отвела глаза. Но студент успел заметить, как на её щеках проступил лёгкий румянец.
– Я перезвоню, – сказал Климент. – Завтра. Или послезавтра. Я обещаю.
Мать вздохнула ещё раз – тяжело, обречённо. И произнесла то, что, наверное, хотела сказать с самого начала:
– Выздоравливай, сынок. А остальное... остальное решим.
Она отключилась первой. Климент ещё несколько секунд держал телефон у уха, слушая тишину. Потом вернул гаджет Рощину. Тот принял его молча, убрал в карман и встал.
– Я не тороплю, – сказал он спокойно. – Но Мария Викторовна ждёт ответа. Билеты можно купить в любой день. Через или месяц. Визу дали на год.
Он направился к выходу, но на пороге обернулся:
– У неё там действительно всё хорошо, Климент. Вы не представляете, как она вас любит. Но решение – ваше.
Дверь закрылась, оставив в палате только двоих: Климента – бледного, растерянного, с капельницей в руке, и Ларису – всё ещё стоящую у окна, не решаясь подойти ближе.
– Ну вот, – сказала она тихо, пытаясь улыбнуться. – Сюрприз так сюрприз. А ты говорил, жизнь кончена.
Климент не ответил. Он смотрел на неё, и в его взгляде была такая тоска, такая невысказанная нежность, что у Ларисы перехватило дыхание.
– Ларис, – сказал он хрипло. – Ты... ты уйдёшь теперь?
Она хотела сказать что-то лёгкое, вроде «а кто тогда будет поливать твои цветы?» или «ты ещё не расплатился со мной за уборку», но слова застряли. Потому что поняла: он спрашивает не про цветы, а про случившееся между ними – невидимое, неосязаемое, но, кажется, настоящее.
– Я никуда не уйду, – ответила она просто. – Пока ты не встанешь с этой койки, буду приходить каждый день. А там... там посмотрим.
За окном пошёл мелкий больничный дождь. Капли стучали по подоконнику, сбегали по стеклу прозрачными дорожками, и в этой серой пелене вдруг почудилось что-то очищающее, обещающее новую жизнь – какую именно, никто из них ещё не знал.
Лариса подошла к койке, села на край и взяла Климента за руку. Молча. Просто держала, чувствуя, как бьётся его пульс. И в этой тишине, под шум дождя и редкие гудки машин за окном, оба поняли: разговор с матерью был только началом. Самое трудное – и самое важное – ещё впереди.