Часть 11. Глава 99
На часах шесть вечера. До конца суточного марафона остается всего пара часов, кофе уже не спасает, и мы мысленно готовимся сдавать дежурство. Сауле Мусина уже пересчитывает ампулы в процедурной, моя коллега доктор Ольга Великанова доливает остатки кипятка в свою кружку с витиеватой ручкой, а Пётр Андреевич Звягинцев, который мне порой кажется ископаемым мамонтом от медицины, с хрустом разминает шею и бормочет что-то про радикулит, который обострился ровно к концу смены.
Я уже мысленно перебираю маршрут до дома: завернуть в круглосуточную аптеку за витаминами, а потом рухнуть лицом в подушку и не вставать до обеда. Суточное дежурство в отделении неотложной помощи клиники имени Земского – это настоящий марафон, который выигрывает не самый сильный, а самый выносливый. И не всегда самый трезвый, если честно, но это уже другая история.
В этот момент в регистратуре раздаётся голос диспетчера «Скорой помощи». Он жутко, просто запредельно громкий, – кто-то то ли по ошибке, то ли нарочно выкрутил регулятор на полную, – и теперь всё отделение слышит о том, что нас ожидает. И надо сказать, – ничего хорошего. «А разве тут другое бывает?» – приходит запоздалая мысль.
В ответ на громкие звуки мы рефлекторно вздрагиваем. Сауле первой выглядывает в коридор, прислушивается. Её собранное, спокойное лицо – маска, которую наша самая красивая казашка надевает вместе с формой, – на секунду сменяется гримасой тревоги. Такое бывает редко. Мусина – девушка с характером степного ветра, как она сама себя называет. В свои двадцать семь она уже видела такое, от чего у иного реаниматолога с двадцатилетним стажем волосы встанут дыбом. Если уж она напряглась, значит, началось что-то серьезное.
– Ольга Николаевна, – говорит она спокойно, но с той ноткой, от которой я уже беру фонендоскоп со стола, – К нам едет «неотложка». Мужчина, тридцать пять лет. Цианоз губ, сатурация восемьдесят четыре.
«Ого, – отмечаю про себя. – 84% – это критически плохо. Норма – 980-100, а теперь есть повод насторожиться, потому что 84% – это когда легкие работают примерно на треть от того, что нужно живому человеку. Из-за этого мозг начинает голодать, сердце колотится в режиме аварийной сигнализации, а пациент задыхается так, словно над головой захлопнулась крышка гроба, и сверху насыпали несколько кубометров земли.
Выхожу в коридор, на ходу застегивая халат. Пётр Андреевич уже там, его седая голова склонена над каталкой, и он тихо, но твердо командует:
– Когда привезут, сатурацию перемерьте, я их прибору не доверяю. Сауле, давайте сюда кислородную маску. Приготовьте всё заранее.
«Скорая помощь» завозит пациента, передаёт нам. Смотрю на него. Губы синие, дышит часто и поверхностно, сатурация, и это уже показание наших приборов, действительно оказывается на отметке 84%. Но не это самое удивительное, а другое – рядом с пациентом в панике мечется жена с пухлой папкой. В ней, как вскоре узнаю, – многочисленные результаты обследований её мужа.
Она – маленькая, нервная, с растрепанными волосами и красными глазами – похожа на птицу, которая бьется о стекло закрытой форточки. Папка в ее руках дрожит. Она сжимает ее так, словно от этого зависит жизнь супруга. И, возможно, так и есть, потому что в этих выписках, снимках и заключениях – два месяца ада, который они прошли вместе. Мне даже становится немного завидно: далеко не каждая жена, узнав о болезни мужа, станет за ним так присматривать, во всём помогая.
– Доктор, пожалуйста, – голос жены, которую зовут Оксана Игоревна, срывается на тревожный шепот, – мы уже ничего не понимаем. Ему то лучше, то хуже. Мы все перепробовали.
Пётр Андреевич слушает легкие. Его лицо непроницаемо. Тридцать лет работы в неотложке – и он научился скрывать эмоции лучше любого покерного игрока. Но я вижу, как у Звягинцева чуть заметно подрагивает бровь. Он слышит то, что могут пропустить другие.
– Рассказывайте, – говорю, усаживая жену на стул и забирая папку. – С самого начала. Не торопитесь.
И Оксана Игоревна говорит. Сбивчиво, глотая слова, всхлипывая, но стараясь держаться. О том, как два месяца назад муж перешел на удаленку – программист, хороший, востребованный, наконец-то смог работать из дома. О том, как она решила порадовать его и, начитавшись отзывов в интернете, купила ультразвуковой увлажнитель воздуха – «самый лучший, знаете, с ионизацией и аромакапсулой, и он почти не шумит, а воду можно заливать обычную, из-под крана».
«Что ж, интересная тема и весьма распространённая», – думаю, глядя на собеседницу. У меня и самой была идея купить такой увлажнитель. Как ни посмотришь корейскую дораму, – они нравятся очень, – там обязательно почти в каждой квартире есть такой агрегат.
Далее Оксана Игоревна говорит о том, как через неделю после внедрения новой аппаратуры у мужа поднялась температура. Сначала небольшая – тридцать семь и пять. Потом тридцать восемь. Потом под сорок.
– Врач в районной поликлинике сказал, что у него пневмония, – Оксана Игоревна сглатывает и сжимает папку еще крепче. – Назначил антибиотики. Мы пропили курс – стало лучше. Но через три дня температура вернулась. Тогда уже другой назначили, серьёзнее. И еще один антибиотик потом... Я уже не помню название, в выписке есть.
Внимательно слушаю. Сбор анамнеза – важнейшая вещь, прежде чем начать лечение. Иначе можно таких дров наломать!..
– Мы сменили три курса мощных антибиотиков, – продолжает жена пациента, словно боится, что я не пойму масштаба трагедии. – Три! И ничего не помогает. Самое страшное – как только он ложится в больницу, быстро оживает. Температура падает, кашель становится реже, он уже не задыхается. Выписываемся домой, муж думает, что всё позади... и к вечеру снова тридцать девять, опять кашель, снова я звоню в «Скорую».
Листаю папку. Снимки, снимки, снимки. Рентген грудной клетки, компьютерная томография, анализы крови с десятками непонятных пациенту значков. Картина не похожа на банальную бактериальную инфекцию. На снимках легкие будто забиты мелкой стеклянной ватой – такой рисунок в пульмонологии называют «матовое стекло». Он может быть при вирусных пневмониях, при некоторых аутоиммунных процессах, при аллергических реакциях.
Но здесь что-то другое. Такое, что я уже видела однажды, пять лет назад, когда работала в пульмонологическом отделении в Москве. Там был пациент – заводской рабочий, который несколько лет подряд вдыхал пары расплавленного пластика. У него была та же картина: волнообразная температура, одышка, кашель и полное отсутствие ответа на антибиотики.
Но этот парень не работал на заводе. Программист и целыми днями сидит дома. Что он может вдыхать? Уличный воздух? При таких анализах рядом должен находиться металлургический комбинат, как минимум!
– Скажите, – я поднимаю глаза на жену, – а дома у вас есть что-нибудь... ну, необычное? Грибок на стенах? Плесень? Может быть, вы недавно ремонт делали, краска, лак? Вы поймите: всё может иметь значение, даже то, на что подумать нельзя.
– Нет, – Оксана Игоревна отрицательно мотает головой. – Квартира новая, ремонт свежий, но мы уже год живем, всё проветрили. Плесени нет, я за этим слежу, у ребенка аллергия на амброзию, я знаю, как это опасно.
– А увлажнитель? – спрашиваю, и в голове начинает складываться картина. – Вы сказали, купили увлажнитель два месяца назад. Как вы за ним ухаживаете?
Собеседница замирает. Смотрит на меня, потом на мужа, который лежит на каталке с закрытыми глазами, кислородная маска скрывает половину лица, и видно только, как судорожно вздымается его грудная клетка.
– Ну... воду доливаю, – говорит она неуверенно. – В инструкции же написано: доливать, когда уровень находится на критически низкой отметке. Иначе аппарат автоматически отключится. Я вчера долила. А что?
– Вы его мыли когда-нибудь? – вмешивается Пётр Андреевич. Он снимает фонендоскоп и смотрит на Оксану Игоревну с той суровой и настойчивой серьезностью, которая бывает только у старых врачей. – Резервуар мыли? Фильтры меняли?
– Ну... – женщина краснеет. – Зачем его мыть? Туда же чистая вода наливается. Водопроводная. Она же… хлорированная.
Стоп. Нашлось. В пульмонологии это так и называется – «легкое увлажнителя». Экзогенный аллергический альвеолит. Он же – гиперчувствительный пневмонит, воспалительное или фиброзирующее заболевание лёгочной паренхимы и мелких дыхательных путей. Возникает у предрасположенных лиц в результате иммуноопосредованной реакции на ингаляционные антигены. Если кратко – болезнь, которую люди создают собственными руками из лучших побуждений.
Сажусь рядом с Оксаной Игоревной и начинаю объяснять. Медленно, спокойно, так, чтобы она всё поняла и ничего не пропустила.
– Вы знаете, что в водопроводной воде живут бактерии? – спрашиваю. – Не опасные для питья, наш желудок с ними справляется. Но есть один вид – грамотрицательные бактерии. Они живут в воде, в трубах, в баках увлажнителей. Любят тепло. Ваш увлажнитель работает – вода нагревается, создается идеальная среда. А если просто доливаете новую воду к старой, не моя бак, то через несколько дней там вырастает целый зоопарк. Плюс плесневые грибки и куча всего, что в теплой стоячей воде размножается со скоростью лесного пожара.
Оксана Игоревна смотрит на меня округлившимися глазами.
– Ультразвуковая мембрана, – продолжаю, – разбивает воду на микроскопические капли. Очень мелкие. Настолько, что они не оседают в носу или бронхах, а проникают глубоко в альвеолы. В те самые пузырьки, где происходит обмен кислородом. Вместе с этими каплями вы вдыхаете бактерии, грибки и продукты их жизнедеятельности. Целый коктейль. Иммунная система вашего мужа видит такое количество чужеродного белка и решает: «Это вторжение! Это война!» И запускает массированную атаку. Альвеолы отекают, заполняются жидкостью, стенки утолщаются. Газообмен рушится. Человек задыхается. У него поднимается температура – это иммунитет пытается сжечь врага.
– Но почему антибиотики не помогают? – шепчет жена.
– Потому что они убивают бактерии, – отвечает Пётр Андреевич. – А здесь главный враг – не бактерии, а иммунный ответ. Организм вашего супруга душит себя, пытаясь защититься. И пока вы убираете бактерии антибиотиками, воспаление продолжается. Иммунная система уже завелась, и ее не остановить таблетками.
– Поэтому в больнице ему становилось легче, – подхватываю я. – В палате нет этого увлажнителя. Нет постоянного потока бактериальной пыли. Иммунная система постепенно успокаивается, отек спадает, и он начинает дышать. Но приезжает домой, вы включаете увлажнитель... и всё начинается заново.
Оксана Игоревна закрывает лицо руками. Плечи трясутся. Ей стыдно – вижу это. Стыдно, что она, желая лучшего, чуть не убила мужа собственными руками.
– Не вините себя, – мягко говорю. – Вы не знали. Этого никто не знает, пока не столкнется. Хорошая новость в том, что это лечится. Плохая – не быстро.
Мы переводим её супруга на кислород. Сауле уже приготовила систему для внутривенного введения – нужны гормоны. Мощные противовоспалительные препараты, которые экстренно подавят иммунный ответ и снимут отек с альвеол.
Я говорю Сауле, какой препарат необходим. Она кивает и через минуту уже вводит иглу в вену – так аккуратно, что больной даже не морщится. Через час его сатурация поднимается до девяноста. Через два – до девяноста пяти. Пациент открывает глаза, снимает маску и впервые за много дней делает глубокий вдох без кашля.
– Не включайте увлажнитель, – говорю ему, – выкиньте его. Или вымойте как следует, с мылом, и делать это нужно каждые три дня. Сушите бак насухо перед тем, как залить новую воду. А лучше купите гигрометр – влажность в квартире не должна быть выше пятидесяти процентов. Всё, что выше, – это уже не воздух, а болото.
Он кивает. Бледный, изможденный, но живой. Жена плачет у его плеча.
Пётр Андреевич мягко одобрительно похлопывает меня по плечу и уходит заполнять карту. Ольга Великанова, наша молодая коллега, которая только год как окончила ординатуру, смотрит на меня с восхищением.
– Ольга Николаевна, – говорит она тихо, – а откуда вы знали про увлажнитель?
– Опыт, – улыбаюсь ей. – Однажды сама чуть не убила себя таким же. Был увлажнитель, мыла его раз в месяц. Потом забросила. Стала кашлять так, что соседи стучали по батареям. Спасибо тогдашнему заведующему больницы, в которой работала, он меня вылечил и объяснил, в чем дело. С тех пор мою бак каждые два дня, и тебе советую.
Возвращаемся в ординаторскую. Кофе остыл, Сауле греет новую порцию. До конца смены – час, который может растянуться в вечность, если приедет что-то тяжелое. Мы знаем это правило: никогда не расслабляйся до последней минуты.
И оно срабатывает снова.
– Отделение неотложной помощи, реанимационная бригада, экстренный вызов, – голос диспетчера из динамика звучит буднично, даже скучно. Так говорят о том, что случается каждый день. Но у нас это может оказаться чья-то жизнь, которая висит на волоске.