«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 7
После того как горничная ушла, Лев Константинович вызвал управляющего. Терентий Степаныч явился по первому зову – коренастый, бородатый, из тех людей, что умеют молчать и исполнять и за это ценятся в хозяйстве больше умников.
– Слушай внимательно, – сказал ему молодой барин. – Если объявится Михайло Львов – гони в шею. Скажи: барин не велел пускать. Ни в усадьбу, ни к воротам. Ни говорить с ним, ни принимать от него ничего. Никому. Всей дворне передай, чтобы ни один не прослушал. Понял меня?
– Понял, ваше сиятельство, – поклонился управляющий, который пуще лихоманки боялся потерять свое место: оно и так ему досталось совершенно случайно. Если бы Михайло Львов остался здесь, так Терентию бы никогда в управляющие не продвинуться – умишком не вышел. Но зато память имел хорошую, а еще был готов выполнить любой господский приказ. Даже если бы заставили руки красным замарать, так и на это бы решился.
– И Марью Игнатьевну предупреди: чтоб за ворота ни ногой. Нечего ей там делать. Шляется где не попадя…
– Слушаюсь, барин.
Терентий поклонился и вышел. Лев Константинович остался один. Налил вина, выпил, не садясь. Потом ещё.
– Не отдам, – проговорил негромко. – Ни за какие деньги. Никому.
Он сам не мог бы объяснить, зачем ему так сильно понадобилась эта крепостная девка. Если бы священник на исповеди спросил его: «Скажи, сыне, а уж не любишь ли ты ее?» то Лев Константинович ответил бы резко отрицательно, а в доказательство еще и перекрестился бы трижды. Так почему тогда? Похоть застращала? Это было ближе к истине. Но и не самое главное. Он бы сам себе не признался в том, что Анна пробуждала в нем не только возвышенные, но и низменные желания и чувства, а еще ему очень хотелось понять, почему она его не боится. Все трясутся при его появлении. Ниц падают. Даже батюшка родной – и тот опасается, по глазам видел. Что уж говорить про жену и ее глупого брата. А вот Анна – совсем другое дело. И отчего она не дрожит при появлении молодого барина, ему было непонятно, и от этого невыносимо.
Вечером Анну позвала к себе Варвара Алексеевна. Девушка робко вошла в комнату барыни – небольшую, тихую, с задёрнутыми занавесками. Молодая женщина сидела у окна; перед ней лежала недоконченная вышивка – цветы на белом полотне, каждый лепесток прошитый отдельно, с терпением человека, которому больше некуда девать время.
– Садись, – сказала барыня.
Анна села.
– Я знаю про твоего отца, – начала Варвара Алексеевна, не глядя на неё. – Мне известно, что он собрал для твоего выкупа очень большую сумму, но я хочу тебя предупредить, Аннушка, чтобы ты заранее не настраивалась. Лев Константинович, он такой человек… В общем, если что в руки ему попало, то уже никогда не отпустит.
Анна молчала. Варвара Алексеевна взяла иголку, воткнула её в ткань – осторожно, точно. Словно каждый укол требовал от неё отдельного усилия.
– Ты не надейся понапрасну, – сказала она. – Не в деньгах дело. Разумеется, Лев Константинович человек рачительный и понимает, что нам такая сумма лишь ней не будет. Но всё-таки откажет из упрямства и гордости. А еще потому, что... – Анна обратила внимание, насколько молодой барыне трудно это говорить. – Мой муж испытывает к тебе влечение.
– Простите, Варвара Алексеевна, я никаким образом не давала ему никаких намёков…
– Я знаю, Аннушка, знаю, – прервала ее молодая барыня. – Не оправдывайся. Просто мой супруг, – человек увлекающийся… Такое происходило с ним и раньше, но ты не волнуйся, это быстро проходит.
Анна стояла ни жива, ни мертва. Слушать такое от барыни было невыносимо тяжело и страшно.
– Так вот, отдать тебе Лев Константинович не захочет. Только если… – Варвара Алексеевна запнулась. Потом всё же договорила, тихо: – Только если старый князь успеет всё решить прежде него. У него ещё есть слово. Только важно, чтобы именно он его произнес, а не мой муж.
Анна опустила голову.
– Да-то Бог, – сказала она.
– Всё. Мне больше добавить тебе нечего. Ступай, – сказала Варвара Алексеевна и вернулась к своему шитью.
Анна вышла в коридор. Остановилась перед образом в углу – тёмным, старым, на треснувшей доске. Перекрестилась. Постояла. Потом пошла к себе.
– Господи, – прошептала она в темноту. – Помоги.
В ответ – тишина. Только ветер шёл с Волги и трогал ставни – тихо, настойчиво, как человек, который хочет войти, но не решается постучать погромче, чтобы не побеспокоить хозяев своим нежданным визитом.
Анна пыталась понять, почему Варвара Алексеевна действует за спиной своего мужа. Она догадалась, что молодая барыня просто не хочет, чтобы горничная вставал между ней и ее законным мужем. Как она там сказала, он человек увлекающийся? Видимо, в прошлом, когда они жили в Санкт-Петербурге, со Львом Константиновичем случились какие-то неприятные истории. И теперь его законная супруга боится их повторения. Только тогда, возможно, ее муж развлекался с кем-то другим, свободным, а теперь его заинтересовала крепостная девушка.
Утром Анна встала затемно, не дожидаясь, пока позовут. Оделась в темноте, не зажигая лучины. Умылась водой из кувшина – ледяной, аж перехватило дыхание. Вышла на двор. Роса лежала на траве мелким серебром. Воздух был холодный и чистый, как вода из родника, – тот особый предрассветный воздух, который держится недолго и который никогда не бывает в другое время дня. За Волгой уже светлело небо – сначала едва заметно, потом всё шире, увереннее. Первая птица подала голос откуда-то из ивняка. За ней другая.
Анна остановилась посреди двора. Постояла, глядя на небо, а потом пошла работать.
Где-то в доме хлопнула ставня – Марья Игнатьевна открывала окна, как делала каждое утро, сорок лет подряд. В конюшне закашлял Гришка. Со стороны кухни потянуло дымком – Дуняшка развела огонь. Усадьба просыпалась, медленно, нехотя, привычно.
Руки Анны делали своё. Голова была пуста. Только в груди теплилось что-то маленькое, слабое – как огонёк лучины в большой тёмной комнате. Его нетрудно задуть: слабый слишком, любому дуновению подчиняется. Девушка ощутила себя такой же. Стоит хозяину слово сказать, и нет её. Может, здесь, в Покровском, а может, и вообще на белом свете… Но пока огонёк тот горит – хоть что-то видно.
Где-то за воротами усадьбы, по ту сторону забора и дороги и реки, был человек по имени Михайло Львов, у которого имелась тысяча рублей и, возможно, что-то ещё – то, чему нет цены и что нельзя отнять ни приказом, ни угрозой. Анна не знала наверняка. Но хотела узнать. И это желание –встретить, увидеть, поговорить, а если дозволено будет, то прижаться к отцовской груди, – было живое. А всё живое держится, пока не вырубят под корень.
Ближе к полудню, когда Анна уже перемыла всю посуду, натаскала воды и выполнила много мелких поручений ключницы, со стороны переднего двора донёсся шум. Сначала девушка не придала значения – мало ли, что там случилось. Может, к барину приехал какой-нибудь приятель из окрестных помещиков. Но потом голоса стали громче, и среди них она различила один – низкий, настойчивый, чужой.
Анна быстро вытерла руки об рушник и поспешила посмотреть, что происходит. Покинув особняк с чёрного входа и обойдя его сбоку, она увидела его. У крыльца, украшенного, на древнеримский манер, портиком с колоннами (правда, все в поместье знали, что они не из камня выточены, а сделаны из огромных бревен, покрытых известкой), стоял невысокий коренастый мужик в чистом армяке, подпоясанный новым ремнём. На ногах – запылённые яловые сапоги, в них заправлены серые в полоску панталоны. Седые волосы выбивались из-под картуза, борода была аккуратно подстрижена. Он глядел прямо, не кланяясь, и смотрел на дверь, ведущую в дом.
Анна узнала его сразу, хоть никогда и не видела лица. Сердце подсказало и заколотилось, как пойманная в силки синица.
Отец.
Михайло Львов не заметил её. Он ждал, когда выйдет кто-то из хозяев усадьбы. Ему уже доложили, что формально здесь главным остается князь Константин Сергеевич, но его сын, Лев Константинович, уже очень многое сделал для того, чтобы отодвинуть отца от управления всем имением и взять власть в свои руки. И теперь Михаиле предстояло встретиться с кем-то из них двоих и начать непростой разговор о выкупе собственной дочери. Потому не тайком пришёл, не через заднюю калитку пробрался, а приехал открыто, как и положено свободному человеку, который пришёл по делу.
Дверь распахнулась. На пороге показался Лев Константинович. За его плечом – управляющий Терентий Степаныч.
– Кто таков? Что нужно тебе? – спросил молодой барин. Голос у него был тихий, но скрывающий раздражение.
– Здравствуйте, ваше сиятельство! – ответил Михайло с почтительным полупоклоном. Картуз он еще до этого взял в руки, поэтому ломать шапку перед молодым барином не пришлось. – Я к старому князю пришел. Мне желательно с ним пообщаться.
– Батюшка болен, – заявил Лев Константинович, – я вместо него могу с тобой поговорить. Что ты хочешь?
– Выкупить дочь хочу. Деньги принёс, – ответил Михайло, глядя князю прямо в глаза.
– Деньги? – молодой барин усмехнулся. – Сколько?
– Тысячу рублей, ваше сиятельство. Как обещано было.
– Тысячу? – Лев Константинович повернулся к управляющему. – Слышишь, Терентий? Тысячу рублей принёс. А я тебе что говорил?
– Гнать взашей велели, ваше сиятельство, – ответил Терентий, шагнув вперёд. Он насупился и стиснул руки в здоровенные кулаки.
Управляющий быстро спустился с крыльца, схватил Михайлу за плечо. Тот даже не двинулся с места. Только стряхнул чужую руку – спокойно, без злобы.
– Не замай, – сказал он. – Я сам уйду, когда дело сделаю. А дело моё правое. Я вольный человек. У меня бумаги есть. Я дочь выкупаю, как по закону положено.
– По закону? – Лев Константинович засмеялся. – А уж не забыл ли ты, холоп Михайло, что закон здесь только один – это я, князь Барятинский. И никому иному, ни даже батюшке моему, решать судьбу твоей дочери.
– Не уйду, – упрямо сказал Михайло. – Пусть старый князь выйдет. Он обещал. Я пришёл.
В этот момент дверь за спиной Льва Константиновича отворилась, и на крыльцо, тяжело опираясь на трость, вышел Константин Сергеич. Он был небрит, не причёсан, в халате, щурился на свету.
– Что за шум? – спросил он. – Кто тут?
– Я, ваше сиятельство, – гость поклонился. – Михайло Львов. Бывший управляющий. Пришёл дочь выкупить, как вы сами дозволили.
Старый князь посмотрел на него, потом на сына. Помолчал.
– Пусть войдёт, – сказал он и повернулся, уходя в дом.
Молодой барин хотел возразить, но отец уже скрылся за дверью. Пришлось пропустить. Михайло шагнул через порог. Анна, стоявшая за углом, прижалась спиной к бревенчатой стене и замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём дворе. Она не смела двинуться. Не смела дышать.