Часть 11. Глава 98
Остаток ночи в особняке Красковой тянулся медленно, как патока, но при этом – на удивление спокойно. После того, как хлопнула входная дверь, выпустив в предрассветную мглу тяжелую фигуру Рощина, и щелкнул замок, в доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только на дне глубокого колодца. Или на дне чужой тайны.
Лариса лежала в одной из комнат на втором этаже (в свою, расположенную на первом, пойти побоялась), укрывшись пушистым пледом, который пах лавандой – тем самым пледом, который ещё вчера казался ей просто частью декора. Теперь же каждая нить этой ткани, каждый шорох половиц в коридоре воспринимались ею как сигнал. Она не включала свет. В узкую щель между тяжелыми шторами пробивался бледный свет уличного фонаря, выхватывая из темноты изгиб спинки кровати, край туалетного столика, серебряную рамку с каким-то старым, еще дореволюционным, снимком.
Внизу, в гостиной, Рощин занял диван. Лариса слышала, как он прошелся несколько раз по комнате, а потом наступила тишина.
Девушка просыпалась несколько раз. Первый раз – от того, что ей почудился звук мотора на подъездной аллее. Лариса, затаив дыхание, села на кровати, вслушиваясь в ночь так, словно от этого зависела ее жизнь. Она ждала воя сирен, тех самых зловещих проблесковых маячков, которые должны были заплясать по потолку, окрашивая комнату в сине-красные тона правосудия. «Им всегда нужно столько шума? – подумала она тогда, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику. – Или они просто любят эффектно появляться?»
Но ничего не было. Только тишина.
Второй раз Лариса очнулась уже под утро, когда небо за окнами начало сереть. Ей показалось, что хлопнула дверца автомобиля. Но звук был глухим, приглушенным, словно кто-то очень аккуратно, почти по-воровски, закрывал её, чтобы не разбудить соседей. Лариса подошла к окну, отодвинула край шторы. На улице никого не было. Только тени деревьев медленно меняли свои очертания, предвещая рассвет.
«Видимо, полиция прибыла без привычного шума», – подумала она, возвращаясь в постель. В голове тут же начали прокручиваться страшные картины: оперативники в черных бронежилетах, бесшумно поднимающиеся по лестнице, направленные стволы, резкий окрик: «Всем не двигаться!». Но секунды шли, минуты тянулись, и ничего не происходило. Дом молчал. Горничная спустилась вниз, подошла к двери гостиной, приоткрыла её. Рощин спокойно спал. Его дыхание, если прислушаться, было ровным, глубоким – сон человека, у которого либо совесть чиста, либо настолько привык к опасности, что она стала для него фоновым шумом, не мешающим отдыху.
Лариса вернулась наверх, но так и не смогла больше уснуть. Она лежала с открытыми глазами, глядя, как на потолке медленно проявляются тени от проснувшегося за окном солнца. В какой-то момент её мысли переключились с вчерашнего кошмара на странную обыденность происходящего. Совсем недавно здесь был человек с ножом в руках, грозившийся убить её за неповиновение, а теперь всё как прежде.
Когда часы на каминной полке пробили половину седьмого, Лариса решилась. Она бесшумно оделась – джинсы, простая хлопковая рубашка, волосы собраны в хвост, – и спустилась на первый этаж. Проходя мимо гостиной, приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Рощин по-прежнему спал на диване, положив руку под голову. Его лицо, расслабленное во сне, казалось моложе, почти безобидным. Пистолет лежал на журнальном столике в полуметре от его ладони – на расстоянии одного короткого движения.
Лариса тихонько прошла на кухню, открыла холодильник, который регулярно наполняла. Правда, теперь, в отсутствие Климента, стала делать это намного скуднее – самой много не требовалось. Она разогрела сковороду, растопила сливочное масло. Запах шкворчащей яичницы наполнил кухню теплом. Параллельно она вскипятила воду в чайнике, заварила чай. Нарезала бутерброды с колбасой и сыром, разложила на тарелке. Когда завтрак был готов, поправила воротник рубашки и пошла будить Рощина.
Вошла в гостиную, остановилась на пороге. Он уже не спал. Стоял у окна, осматривая обширное пространство перед особняком. Услышав, как вошла Лариса, обернулся и приветствовал её с улыбкой, как ни в чём ни бывало:
– Доброе утро. Чем это так вкусно пахнет?
– Яичница с помидорами и чай, – ответила Лариса. – Идите мыть руки. Завтрак готов.
Она позвала его не только потому, что не хотела есть в одиночестве. В этом была глубинная, почти животная потребность – видеть рядом с собой надёжного, сильного духом и телом мужчину, который за последние трое суток дважды спас ей жизнь, а потом не исчез, не растворился в ночи, а вернулся сюда вместе с ней и остался. Правда, она пока не знала, зачем. В этом и заключался второй, более прагматичный мотив. Лариса задумала узнать от Рощина, что он станет делать дальше здесь, в этом доме. Она-то понятно, поддерживать чистоту и порядок. А сам Аркадий Михайлович?
Они сели за кухонный стол. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить всю комнату золотистым светом, который делал вчерашние ужасы похожими на дурной сон. Яичница была съедена с удивительной быстротой – видимо, ночной стресс у обоих пробудил зверский аппетит. Лариса даже не заметила, как её тарелка опустела. Потом они пили чай маленькими глотками, обжигаясь, молча, наслаждаясь этим простым человеческим ритуалом.
И тогда Лариса решилась.
– Аркадий Михайлович, – начала она, отставляя чашку в сторону и сцепляя пальцы в замок. – Что нам теперь делать? В смысле, что делать мне? Вы уйдете, наверное, у вас свои дела. А я останусь здесь. Одна. В доме, где... – горничная запнулась, подбирая слова, – где вчера было неспокойно. И вдруг это повторится?
Рощин допил чай, поставил чашку на блюдце и посмотрел на неё внимательно, чуть прищурившись. Его лицо было спокойным, почти скучающим, но в глазах Лариса уловила тщательно скрываемую усталость – ту самую, которая бывает у людей, вынужденных слишком долго носить маску.
– Лариса, послушайте внимательно, – начал он негромко, и его низкий голос показался горничной очень убедительным. – Если вы имеете в виду недавние происшествия, то на этот счет можете не беспокоиться. Совсем. Забудьте. Тот человек, который пришел вчера за вашим обидчиком и был мной подстрелен, он хотя и видел нас, но имен не знает. К тому же у меня сложилось четкое ощущение, что он из криминальных кругов. Люди, подобные ему, в полицию не обращаются. Так что даже если окажется в руках правоохранительной системы, будет молчать, а насчет того, как оказался в том коттедже, ну… придумает какую-нибудь убедительную историю.
Он сделал паузу, давая ей переварить информацию, и продолжил:
– Это означает, что сюда полиция не придет. Наши следы я старательно убрал, а система уличного видеонаблюдения в поселке, если она и существует, всё равно не работала: вы же помните, как отключилось электричество.
Лариса согласна кивнула.
– Так что успокойтесь, ведите себя естественно, сюда никто не придет. О вашем обидчике можете забыть, он вообще покойник. Все связанное с ним нужно просто выкинуть из головы, как лишнюю информацию.
Лариса слушала, затаив дыхание. Логика в его словах была, и притом железная.
– Да, – кивнула она, чувствуя, как страх понемногу отпускает, уступая место странному, почти циничному спокойствию. – Но ведь была ещё та женщина. Которая приезжала сюда несколько дней назад. С которой Руслан был... близок. Она может хватиться его. Приехать. Спросить.
Рощин задумался на секунду, потирая подбородок. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение – он не ожидал от неё такой дотошности.
– Да, это может быть проблемой, – признал он. – Но лишь в том случае, если эта женщина вернётся. А скорее всего этого не произойдёт. По одной простой причине: в гости-то её сюда уж точно некому приглашать. Ключи у вас. Дом закрыт. Связь с Русланом оборвана. Будет она звонить ему – тишина. Приедет – дверь закрыта, окна зашторены, никаких признаков жизни. Ну а если она решит все-таки на своем настаивать, вы выйдете и скажете, что Руслан покинул вас утром следующего дня, и куда он делся, вы не знаете.
Рощин отодвинул чашку, выпрямился на стуле и вдруг посмотрел на Ларису совершенно иным, деловым взглядом.
– И вообще, Лариса, давайте-ка мы с вами займёмся вот чем. Съездим навестим Климента. Давненько вы у него не были. К тому же мне нужно ему кое-что передать от матери. Очень важное. И, думаю, ему будет приятно увидеть знакомое лицо.
Лариса вытаращила глаза. Климент! В этой круговерти из страха, выстрелов и бессонной ночи она совершенно забыла о нём. О фактическом хозяине этого дома, её работодателе, лежащем сейчас в клинике и, если пришёл в себя, страшно волнуется за свою горничную, которую видел последний раз, когда её фактически взяли в заложницы.
– Да-да, разумеется, – всполошилась она, вскакивая из-за стола. – Вы совершенно правы! Я со всеми этими ужасами забыла про Климента. Как я могла? Бедный парень, он же там один, в этой клинике, без родных, без поддержки...
– Вот именно, – кивнул Рощин, поднимаясь. – Собирайтесь. Через полчаса выезжаем. Я пока схожу за машиной.
– За машиной? – удивилась Лариса.
– Да, я оставил ее на окраине поселка.
Рощин вышел, беззвучно закрыв за собой дверь. Лариса осталась одна в большой, залитой солнцем кухне. Она быстро навела порядок, затем собралась: сумочка через плечо, телефон, ключи от дома. Решила, что по дороге нужно будет обязательно заглянуть в магазин и купить Клименту соков.
Ровно через двадцать восемь минут, как и обещал, Рощин подъехал к крыльцу. Он был за рулем серого заурядного седана, которых по дорогам стороны катаются многие сотни тысяч. Лариса села на переднее сиденье, пристегнулась.
– Вы адрес знаете? – спросила Аркадия Михайловича.
– Разумеется. Кто же не знает клинику имени профессора Земского в Санкт-Петербурге? – улыбнулся он, и они поехали.
Дорога до места назначения заняла около сорока минут. Город только просыпался: по улицам ползли редкие машины, на остановках кучками стояли сонные люди в ожидании общественного транспорта. Обычный утренний пейзаж, который казался Ларисе нереальным. Как будто она смотрела кино про чужую спокойную жизнь, сидя в кинозале, отгороженном от экрана стеклом.
Они припарковались на гостевой стоянке клиники, прошли через пост охраны, где предъявили паспорта, и поднялись на этаж, в отделение реанимации и интенсивной терапии. В коридоре было тихо. Медсёстры в белых халатах бесшумно скользили по линолеуму, пахло лекарствами и чем-то стерильным, почти неприятным. Лариса вдруг испугалась: а что, если Климент всё ещё без сознания? Что, если он не приходит в себя? Что, если они опоздали, и...
Дежурная медсестра, полная женщина лет пятидесяти со строгим лицом подняла глаза и узнала Ларису.
– Доброе утро, меня зовут Лариса, я уже приходила...
– Да-да, я вас вспомню, – сказала медработник. – Вы девушка нашего Клима, – и широко улыбнулась.
Лариса смутилась, покраснела.
– Я не то чтобы его девушка, просто работаю у него в доме.
– Ну, это дело молодое, одно другому не мешает, – подмигнула медсестра, пребывающая в отличном расположении духа. – А это кто с вами?
– Доброе утро, я дядя Климента, брат его матушки Марии Викторовны Красковой. Меня зовут Аркадий Михайлович, – представился Рощин.
Лариса бросила на него заинтересованный взгляд. Как это она раньше не замечала? А ведь действительно, между Климентом и Аркадием Михайловичем есть какое-то внешнее сходство. Не настолько значительное, как между отцом и сыном, и все-таки имеется.
– Проходите. У нас хорошие новости. С сегодняшней ночи его перевели из реанимации в обычную палату. Состояние стабильное. Уже пришёл в себя, – сказала медсестра. – Он в триста четвертой, – и показала, куда идти.
Лариса почувствовала, как у неё отлегло от сердца. Она даже не заметила, как сильно боялась этого момента, пока не услышала хорошие новости.
– Можно к нему? – спросила она.
– Можно, – кивнула медсестра. – Только недолго.