В 1920-е годы Москва, только вернувшая себе статус столицы, оставалась большим уездным городом с двух-трёхэтажной застройкой, где 85% домов не поднимались выше второго этажа. Плотность населения была чудовищной — рабочие ютились в подвалах, бараках и даже землянках на окраинах строящихся заводов. Величественные особняки купцов и доходные дома уплотнялись, но жилья по-прежнему катастрофически не хватало. Мытищинский водопровод, построенный ещё при Екатерине II, работал на пределе. Канализация была не везде. Квартиры зачастую не имели своих кухонь и ванн. Город задыхался.
Переезд правительства из Петрограда в Москву в 1918 году только усугубил ситуацию. Нужны были новые дома, новые заводы, новые магистрали. Но казна пустовала: страна только оправлялась от Гражданской войны. И тогда на помощь пришла архитектура, которая отказывалась от роскоши, от декора, от всего лишнего. Она называлась конструктивизм.
Архитектура мечты: конструктивизм 1920-х
Это движение началось ещё до революции с футуристов, экспериментировавших со словом и формой. Конструктивизм был не просто стилем, а идеологией. «Конструктивизм отрицает искусство как продукт буржуазной культуры, – писала в 1923 году Ольга Чичагова. – Его задача – организация коммунистического быта через создание конструктивного человека». Архитекторы верили, что новая форма жизни родит нового человека, и этот человек не будет нуждаться в отдельных кухнях: он будет питаться в фабриках-кухнях, мыться в общественных банях, воспитывать детей в яслях и клубах.
Архитекторы искали новые формы, соответствующие новой эпохе. Главным материалом стал бетон и кирпич, главным принципом – функциональность. Никаких колонн, карнизов, лепнины. Только объёмы, ленточные окна, плоские крыши. Дома проектировали как машины для жилья.
Самыми яркими примерами стали жилые массивы на окраинах тогдашней Москвы. Хавско-Шаболовский жилмассив, дома на Усачёвке, Будёновский посёлок и др. В этих домах до сих пор живут люди, и, говорят, планировка там удобнее, чем в хрущёвках: окна в туалетах, продуманные пропорции комнат, хорошая вентиляция. Правда, кухни часто делали крошечными – по 2–3 метра, потому что предполагалось, что питаться жильцы будут в общественных столовых. Санузел иногда проектировали вообще без душа — мыться полагалось в общественных банях, которые строили тут же, в шаговой доступности. Экономили на всём, даже на кирпичах.
Конструктивисты строили не только жильё. Дворец культуры ЗИЛа братьев Весниных, ДК Зуева на Лесной улице архитектора Голосова, ДК Русакова на Стромынке Мельникова – все они были оснащены сложнейшими механизмами-трансформерами. Залы могли менять конфигурацию, раздвигаться, сдвигаться, превращаться в несколько небольших помещений для кружков. Мосторг на Красной Пресне – ещё один памятник эпохи. Огромные витрины-стёкла позволяли видеть товар с улицы, что было одновременно и рекламой, и символом открытости. Здание газеты «Известия» на Пушкинской площади, построенное в 1925–1927 годах архитектором Бархиным, стало эталоном нового стиля в общественной архитектуре. Конструктивизм проник даже в транспортную инфраструктуру. Гаражи Мельникова и Шухова — на Новорязанской улице, на Образцова, Бахметьевский автобусный парк — стали шедеврами мировой архитектуры.
К концу 1920-х конструктивизм стал мировым явлением. В Германии работал Баухаус, во Франции Ле Корбюзье строил свои виллы, в Италии при Муссолини тоже возводили строгие геометрические здания. Советский конструктивизм выделялся своим размахом и идеологической нагрузкой. Архитекторы Мельников, братья Веснины, Гинзбург, Голосов, Леонидов были известны во всём мире, их проекты печатали в европейских журналах. Итальянский рационализм, который расцвёл в те же годы, имел с советским конструктивизмом много общего — те же простые формы, те же поиски нового языка.
Особенно близки были советская и немецкая архитектура — две империи, проигравшие Первую мировую, распавшиеся и переродившиеся. В обеих странах в начале 1920-х свирепствовала гиперинфляция: в Советской России печатали миллионы рублей, в Веймарской республике счёт шёл на миллиарды марок. Деньги обесценивались на глазах, местные власти выпускали нотгельды — временные деньги, которые сегодня коллекционеры ищут на аукционах. В условиях тотальной нищеты утилитарная архитектура была единственно возможной. Никаких излишеств, только необходимое. Отсюда и схожесть.
Перелом: рождение постконструктивизма
В 1932 году произошло два важных события. Во-первых, был объявлен конкурс на Дворец Советов – грандиозное здание на месте взорванного храма Христа Спасителя. Во-вторых, в партийном руководстве окончательно утвердилась мысль, что простая аскетичная архитектура не достойна великой державы. Нужны статуи, нужны колонны, нужна монументальность. Лазарь Каганович, один из главных инициаторов реконструкции Москвы, требовал от архитекторов отказаться от «простой архитектуры» и строить «дворцы для народа».
Но архитектура не меняется по щелчку пальцев. Переход от конструктивизма к сталинскому классицизму занял несколько лет. Этот промежуточный этап называют постконструктивизмом. Постройки этого времени сохраняют конструктивистскую основу – простые объёмы, ленточные окна, – но уже обзаводятся лёгким декором: колоннами, пилястрами, рустовкой, скульптурами. Продлился этот стиль совсем недолго.
Один из ярких примеров – здание Мосметростроя на Уланском переулке архитектора Чечулина. Оно стоит на перекрёстке эпох: квадратные колонны, круглые окна, но на крыше – мощный карниз, а по фасаду разбросаны скульптуры (ныне утеряны). Скульптуры, кстати, стали важнейшим элементом новой архитектуры. В стране действовал план монументальной пропаганды, принятый ещё Лениным, и теперь он воплощался в полную силу. Метростроевцы, рабочие, спортсмены, лётчики — их изображения украшали фасады, парки, стадионы.
В Ленинграде Дом культуры имени Кирова на Васильевском острове, построенный архитектором Троцким, должен был быть украшен горельефами. В проекте они есть, в реальности – пустые ниши. В Ростове-на-Дону театр драмы имени Горького, спроектированный Щуко и Гельфрейхом, вообще решили в виде гигантского трактора. Но в середине 1930-х к нему добавили яркие скульптурные панно на темы Гражданской войны – так рождался новый синтез. Трактор остался, но стал символом не индустриализации, а победы Красной армии.
В 1934 году Иван Жолтовский построил на Моховой жилой дом, который современники назвали «последним гвоздём в гроб конструктивизма». Здание цитировало итальянское палаццо эпохи Возрождения — руст, колонны, карнизы. Это был вызов: архитектор открыто демонстрировал возврат к классике, и это поощрялось властью.
Та же эволюция происходила и в метро. Первую очередь московского метрополитена, открытую в 1935 году, задумывали как чисто утилитарное сооружение — бетон, бетон и ещё раз бетон. Никакого мрамора, никаких излишеств. Но когда в 1934 году начали проектировать станции, вкусы уже поменялись. Первые станции получили квадратные колонны, облицованные мрамором — материалом, который до революции считался роскошью и использовался только в самых богатых постройках. Полы, правда, остались асфальтовыми. Но стены уже сияли. Дальше — больше: станции второй очереди, конца 1930-х, стали настоящими подземными дворцами. Архитектор Душкин на станции «Кропоткинская» (тогда «Дворец Советов») использовал колонны в форме египетских лотосов. А на «Маяковской» применил нержавеющую сталь и мозаичные панно Дейнеки — смесь конструктивизма, ар-деко и космической фантастики.
Оглядка на Запад: Рим, Берлин, Вашингтон
Советские архитекторы никогда не работали в вакууме. Они ездили в заграничные командировки, привозили альбомы, зарисовывали античные руины и ренессансные палаццо. В 1930-е главным источником вдохновения стал Рим. Точнее, древний Рим и итальянский рационализм эпохи Муссолини. После Первой мировой войны классика во всём мире воспринималась как возвращение к стабильности и порядку — симметрия, чёткий ритм, ясная тектоника были понятны всем.
В Риме ко Всемирной выставке 1942 года (несостоявшейся) построили целый район EUR – образец новой имперской архитектуры. Квадратный Колизей, Дворец итальянской цивилизации, аркады, колоннады – всё это потом заимствовали и в Москве, и в Берлине, и даже в Вашингтоне (мемориал Джефферсона). Даже крошечная деталь: круглые окна на вестибюле станции «Кировская» («Чистые пруды») – точная копия окулюсов на гробнице пекаря Еврисака в Риме. А колонны станции «Октябрьская» (бывшая «Калужская») напоминают интерьеры древнеримских храмов.
Итальянские колоннады и арки прижились и в Москве. Взгляните на фасад библиотеки имени Ленина (архитекторы Щуко и Гельфрейх). Здание Академии имени Фрунзе на Девичьем поле, дом НКВД на Покровском бульваре – все они несут на себе печать итальянского влияния. Даже трансформаторные подстанции метро стали строить как мини-палаццо.
В 1937 году на Всесоюзном съезде архитекторов метод социалистического реализма был официально признан единственно возможным. Театр Красной армии в Москве назвали образцом для подражания. Его проект, выполненный архитекторами Алабяном и Симбирцевым в форме пятиконечной звезды, стал символом нового стиля — монументального, пафосного, понятного массам.
Грандиозные планы: Дворец Советов и другие нереализованные проекты
Главным символом новой архитектуры должен был стать Дворец Советов. Идею строительства гигантского здания для съездов впервые озвучили еще в 1920-х, но всерьёз к проекту вернулись в 1930-х. В феврале 1931 года объявили закрытый конкурс, затем всесоюзный. Участники предлагали самые разные варианты: от ультрасовременных до консервативных классических. Победителями признали Иофана, Жолтовского и американца Гектора Гамильтона. В итоге утвердили проект Бориса Иофана, доработанный Щуко и Гельфрейхом.
Высота здания вместе со стометровой статуей Ленина наверху должна была составить несколько сотен метров. Это сделало бы Дворец Советов самым высоким зданием в мире. В пасмурную погоду ноги Ильича терялись бы в облаках. По замыслу архитекторов, дворец должен был стать центром новой Москвы, от него лучами расходились бы новые магистрали.
К 1939-му возвели фундамент и металлический каркас первых девяти этажей. Но началась война. Каркас разобрали — из его балок делали противотанковые ежи для обороны Москвы. После войны денег на строительство не нашли, а потом необходимость в таком гиганте отпала. В 1960 году в фундаменте открыли бассейн «Москва» — самый большой открытый зимний бассейн в мире.
Ещё из грандиозных проектов — Дом Аэрофлота у Белорусского вокзала, Наркомтяжпром в Зарядье, гигантский кинотеатр на площади Свердлова. Генеральный план реконструкции Москвы 1935 года предполагал снос большей части старого города, прокладку гигантских магистралей и застройку их одинаковыми монументальными домами. Кварталы должны были стать похожи на римские имперские форумы. Китай-город собирались почти полностью расчистить.
Война и послевоенный ампир
Война отодвинула грандиозные планы, но не отменила их вовсе. После Победы страна восстанавливала разрушенное и строила новое. Главные стройки сосредоточились в Сталинграде, Минске, Киеве. Именно там послевоенный сталинский ампир раскрылся во всей красе. Но и Москва получила своё – семь высотных зданий, заложенных в один день — 7 сентября 1947 года. Идея принадлежала лично Сталину: высотки должны были символизировать мощь страны-победительницы и затмить американские небоскрёбы. Планировалось восемь зданий — по числу столетий Москвы, но восьмое, в Зарядье, так и не построили.
Высотки стали символом новой эпохи. Они уже не копировали итальянские палаццо, а сочетали черты нью-йоркского ар-деко, русских традиций и советской символики. Шпили, звёзды, скульптуры – всё это создавало образ державы-победительницы. Стиль назвали сталинским ампиром. Высотки проектировали как единую систему. Они должны были завершать перспективы магистралей, служить ориентирами, формировать силуэт города.
В 1930–1950-е Москву застраивали не только высотками. Появились целые районы с монументальными домами вдоль магистралей. Ленинский проспект, Кутузовский, проспект Мира обрели свой парадный облик. В этих домах селилась элита: учёные, военные, партийные работники, деятели искусства. Первые этажи отводили под магазины, кафе, ателье — чтобы жители могли найти всё необходимое не выходя из дома. Но, как ни странно, архитекторы по-прежнему продолжали ориентироваться на итальянскую архитектуру.
Конец эпохи
В 1950-е годы в градостроительстве возобладала идея одинаковых кварталов. Архитекторы всего мира — в Париже, Барселоне, Вашингтоне — пришли к мысли, что город можно застраивать повторяющимися домами. В Набережных Челнах, например, этот принцип довели до совершенства — там целые проспекты застроены одинаковыми домами, и в каждом квартале есть всё необходимое: магазины, детские сады, школы. Жить можно, не выходя за пределы своего района. Но при этом — жутко бездушно.
Всё закончилось 4 ноября 1955 года. Вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Там прямо говорилось: «…внешне-показная сторона архитектуры, изобилующая большими излишествами», теперь не соответствует линии партии. Советской архитектуре должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность. Архитекторов обвинили в расточительстве. Лепнину, колонны, карнизы объявили пережитком. Вместо дворцов — панельные коробки. Вместо мрамора — дешёвый бетон. Началась эпоха типового домостроения. Сталинский ампир сменился хрущёвской функциональностью, а затем – брежневскими панельными кварталами. В этих кварталах, впрочем, тоже есть своя эстетика, но это совсем другая история.
В те же годы в мире продолжал развиваться рационализм. Итальянские архитекторы, чьи работы вдохновляли советских мастеров 1930-х, в 1960-е сами оказали влияние на новый советский модернизм.
Сегодня, гуляя по Москве, мы видим слои разных эпох. Конструктивистские дома на Шаболовке, постконструктивистские – на Пироговке, сталинские высотки и панельные башни. Всё это – следы поисков, ошибок, побед и компромиссов.
Текст: Фёдор Дядичев — москвовед, писатель, фотограф.
Фото: Фёдор Дядичев, из открытых источников
Публикация является частью проекта «Проектируя Москву К 90-летию генерального плана реконструкции Москвы и 90-летию московского метрополитена». Проект реализуется РОО ЭКО “Слобода” при поддержке Фонда Президентских грантов.