Вера стояла посреди кухни и смотрела на стол, который они с Андреем привезли из магазина на прошлой неделе. Дубовый, тяжёлый, с текстурой, которую хотелось трогать пальцами. Три года они с мужем выстраивали этот быт по кирпичику, по рублю, по выходному, проведённому с валиком в руках вместо прогулки.
Телефон зазвонил в половине восьмого вечера. Андрей взял трубку, вышел в коридор и говорил минут пятнадцать. Когда вернулся, лицо у него было таким, будто он проглотил что-то кислое и пытался изобразить улыбку.
— Мам звонила, — сказал он, садясь напротив.
— Я слышала. Что случилось?
— Она продала свою квартиру. Говорит, обстоятельства. Просит пожить у нас пару недель, пока подберёт что-то новое.
Вера медленно положила вилку на тарелку. Внутри шевельнулось что-то тревожное, но она задавила это усилием воли. Галина Сергеевна — мать мужа. Не чужой человек. Две недели — не два года.
— Хорошо, — ответила Вера ровным голосом. — Пусть приезжает. Только, Андрей, давай сразу договоримся: две недели — это две недели.
— Конечно! Она сама так сказала. Буквально перекантоваться. Мам не из тех, кто будет навязываться.
Вера кивнула. Она хотела верить. Очень хотела.
На следующий день она позвонила Кате. Та слушала молча, что для неё было нехарактерно — обычно подруга перебивала на третьем слове.
— Кать, ты чего молчишь?
— Думаю.
— Это пугает больше, чем если бы ты кричала.
— Вер, я тебя знаю двенадцать лет. Ты сейчас говоришь голосом человека, который уже решил согласиться и ищет, кто бы ему сказал, что это нормально.
— Может, это и правда нормально?
— Может. А может, и нет. Ты же понимаешь, что «пару недель» на языке некоторых людей означает «пока не надоест»?
— Катя, она мать моего мужа.
— Именно поэтому я и молчу. Ладно, будь на связи. Если что — у меня диван свободен. Всегда.
Вера усмехнулась и положила трубку. Катя умела говорить неприятные вещи так, что обижаться на неё было невозможно. Они дружили со студенческих лет, и за эти годы Катя ни разу не ошиблась в людях. Ни разу. Это-то и тревожило.
Галина Сергеевна приехала в субботу утром. Два чемодана, три сумки и коробка с какими-то папками. Вера помогла занести вещи, предложила завтрак, постелила свежее бельё в комнате, которую они с Андреем использовали как кабинет.
— Спасибо, Верочка. Ты такая заботливая, — сказала Галина Сергеевна, оглядывая квартиру цепким взглядом. — Уютненько у вас. Маленько, правда, но уютненько.
— Мы стараемся, — ответила Вера с улыбкой.
— Я вам не помешаю. Меня и не заметите. Тихая, как мышка.
Первую неделю так и было. Галина Сергеевна готовила борщ, мыла полы и расспрашивала Веру о планах на вечер. Всё выглядело мирно. Почти идиллически. Вера даже начала думать, что Катя ошиблась.
На третью неделю Вера обнаружила, что её рабочие документы переложены из ящика стола в коробку на антресолях. Она перебрала всё дважды, прежде чем нашла нужную папку. Когда спросила Галину Сергеевну, та округлила глаза.
— Ой, Верочка, я же просто порядок наводила! Там такой беспорядок был, мне прямо неудобно стало.
— Галина Сергеевна, это рабочие бумаги. Они лежали в определённом порядке.
— Ну извини, дорогая. Я же не со зла. Кто ж знал, что ты так к бумажкам трепетно относишься?
Вера промолчала. Сжала зубы и промолчала. Вечером попыталась поговорить с Андреем.
— Андрей, она переложила мои документы. Рабочие. Я два часа искала.
— Ну мам, наверное, хотела помочь. Она же не специально.
— Я не говорю, что специально. Но это мои вещи. Мне нужно, чтобы она их не трогала.
— Хорошо, я скажу ей.
— Когда?
— Завтра. Или послезавтра. Давай не будем раздувать, а?
Прошла ещё неделя. Документы больше не трогали, зато свекровь переставила всю посуду на кухне. Тарелки — на верхнюю полку, кастрюли — в нижний ящик, специи — в пакет под мойкой. Вера вернулась вечером и пятнадцать минут искала сковороду.
— Галина Сергеевна, мы можем поговорить?
— Конечно, Верочка. Что такое?
— Я бы попросила вас не переставлять вещи на кухне. У нас свой порядок, мы к нему привыкли.
— Ой, ну я же лучше сделала! Так удобнее. У меня тридцать лет опыта — я знаю, как должна быть организована кухня.
— Это наша кухня, — Вера старалась говорить мягко, но твёрдо. — Нам удобно так, как было.
Свекровь поджала губы и молча вышла из кухни. Через десять минут Вера услышала из комнаты приглушённый голос. Галина Сергеевна говорила по телефону с Андреем — тот ещё не вернулся.
Вера не подслушивала. Но стены в пятиэтажке тонкие, а голос у Галины Сергеевны — не тихий.
— Андрюш, она мне замечания делает. Я же для неё стараюсь, а она мне — «не трогайте». Будто я прислуга какая. Я же мать тебе, Андрюш.
Вера стиснула зубы так, что заболели скулы. Когда Андрей пришёл домой, он не смотрел ей в глаза.
— Ты разговаривал с матерью по телефону, — сказала Вера. Не спросила — сказала.
— Она расстроилась. Вер, может, помягче с ней? Она пожилой человек.
— Андрей, когда она съезжает?
— Скоро. Она ищет варианты.
— Какие варианты? Прошёл месяц. Я не слышала ни одного разговора о съёмном жилье.
— Ты накручиваешь себя.
— Я задаю конкретный вопрос и жду конкретного ответа.
Андрей отвёл взгляд и ушёл в ванную. Вера осталась стоять в коридоре. Она достала телефон и набрала Катю.
— Кать, месяц.
— Я знаю.
— Она не ищет жильё. Вообще.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что я тебя предупреждала. Вер, ты юрист. Включи голову, выключи сердце.
— Я стараюсь.
— Старайся лучше. Проверь документы на квартиру. Все. Сейчас.
Вера провела бессонную ночь. Она достала из шкафа папку с документами и перебрала всё: договор купли-продажи, ипотечный договор, свидетельство о праве собственности, брачный контракт. Всё на месте. Всё подписано. Всё в порядке. Пока в порядке.
Два месяца. Галина Сергеевна перестала спрашивать, можно ли что-то переставить. Она просто делала. Переклеила обои в «своей» комнате — оливковые вместо голубых. Купила шторы на кухню — тяжёлые, тёмные, глухие. Поменяла замок на входной двери, сказав, что «старый заедал».
— Андрей, она поменяла замок, — Вера говорила ровно, но голос подрагивал. — В нашей квартире. Без нашего разрешения.
— Она сказала, что замок заедал.
— Он не заедал.
— Вер, ну что ты как следователь? Замок и замок. Она же не стены снесла.
— Андрей, ты слышишь себя? Она живёт здесь два месяца. Она меняет наши вещи. Она перекладывает мои документы. Она выбирает шторы. Она меняет замки. И ты мне говоришь — «не накручивай»?
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? Выгнал мать на улицу?
— Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Честно. И назвал дату.
— Дату чего?
— Дату, когда она переедет. Куда угодно. Но переедет.
Андрей потёр ладонью затылок и вышел из комнаты. Разговор не состоялся. Ни в тот вечер, ни в следующий.
*
Это случилось на четвёртом месяце. Вера вернулась раньше обычного — встреча отменилась. Ключ повернулся в новом замке, дверь открылась бесшумно. Из кухни доносился голос Галины Сергеевны. Она говорила по телефону — громко, уверенно, с тем специфическим тоном, который появлялся у неё только в отсутствие невестки.
— Да всё идёт по плану, Оксан. Не волнуйся. Андрюша со мной. Он не станет спорить. Квартиру выставим после Нового года, покупатель уже есть, Михалыч — помнишь его? — готов взять без торга. Вера ничего не заподозрит, она тут вообще никто. Подписи Андрея хватит. А потом мы с ним снимем что-нибудь, а эта пусть катится куда хочет. Три года она тут покомандовала — хватит.
Вера стояла в коридоре и не дышала. Она слушала каждое слово, и с каждым словом что-то менялось в ней — необратимо, навсегда. Не ломалось. Не рвалось. Затвердевало.
— А деньги за мою квартиру? Оксан, ну ты же знаешь — всё на твои долги ушло. Ты мне дочь, я ж не могла тебя бросить. Но ничего, вот продадим эту — и хватит на всех. Андрей парень послушный, он матери не откажет.
Вера тихо закрыла дверь и спустилась на лестничную площадку. Достала телефон. Пальцы двигались чётко, без дрожи. Она набрала Катю.
— Кать, мне нужна ты. Сейчас. Можешь приехать?
— Что случилось?
— Всё, что ты говорила. И хуже.
— Адрес кафе на углу помнишь? Буду через двадцать минут.
Через полчаса они сидели за столиком. Вера говорила быстро, чётко, без эмоций — как на профессиональном совещании. Катя слушала, не перебивая. Когда Вера закончила, подруга медленно отодвинула чашку.
— Значит, она продала свою квартиру, чтобы покрыть долги Оксаны. А теперь хочет продать вашу, чтобы компенсировать потерю. И Андрей в курсе.
— Я пока не знаю, в курсе ли он про продажу. Но он знает, что мать никуда не собирается.
— Вер, ты понимаешь, что она сказала — «подписи Андрея хватит»? Она считает, что квартира — его. И только его.
— Она ошибается, — Вера достала из сумки бумаги. — Брачный договор. Заверен нотариально. Все мои платежи по ипотеке — подтверждены выписками. Чеки на ремонт — собраны по копейке. Договор купли-продажи — на двоих. Без моего согласия эту квартиру невозможно продать. Физически невозможно.
Катя посмотрела на неё долго и серьёзно.
— Ты готовилась.
— Я всегда готовлюсь. Так учили.
— И что теперь?
— Теперь я пойду домой и поговорю с мужем. Последний раз.
— Хочешь, я поеду с тобой?
— Нет. Это мой разговор. Но если я позвоню после девяти — значит, мне нужен твой диван.
— Он уже застелен.
Вера вернулась домой в семь вечера. Андрей сидел на кухне, Галина Сергеевна возилась в комнате. Вера положила сумку на стул, села напротив мужа и посмотрела ему в глаза.
— Андрей, я слышала разговор твоей матери с Оксаной. Весь.
Его лицо изменилось. Не побледнело — затвердело, как гипсовая маска. Он молчал секунд десять. Потом выдохнул.
— Какой разговор?
— Не надо. Не оскорбляй меня враньём. Ты знаешь, о чём я.
— Вер, ты неправильно поняла...
— Я поняла правильно. Твоя мать продала свою квартиру, чтобы заплатить долги Оксаны. А теперь она собирается продать нашу квартиру, потому что ей нужны деньги. И ты об этом знал.
Тишина. Андрей смотрел в стол. Пальцы его медленно сжимались и разжимались.
— Мать сказала, что это временно...
— Четыре месяца — это не временно! Четыре месяца ты мне врал! Каждый вечер, когда я спрашивала — когда она съедет, ты отвечал «скоро». Каждый раз!
— Я не врал! Я просто... не знал, как сказать.
— Это и есть враньё, Андрей. Самое подлое — когда молчат, зная правду.
В этот момент в кухню вошла Галина Сергеевна. Она стояла в дверном проёме, и по её лицу было видно, что она слышала каждое слово. Но вместо смущения в её глазах было что-то другое. Расчёт. Холодный, спокойный расчёт.
— Ну что, Верочка, подслушивала? Некрасиво. Но раз уж ты всё знаешь — давай начистоту. Эта квартира оформлена не только на Андрея. Первоначальный взнос вносила я. У меня есть документы. И я имею полное право решать, что с ней делать.
Вера встала. Медленно. И посмотрела на Галину Сергеевну таким взглядом, от которого та на мгновение осеклась.
— Вы вносили взнос. Верно. Но квартира — в совместной собственности. А я — его жена. И без моего нотариального согласия ни один договор купли-продажи не будет зарегистрирован. Ни один.
— Глупости. Андрей подпишет — и всё.
— Нет. Не всё. У нас брачный договор. Все мои вложения — зафиксированы. Каждый платёж. Каждый чек. Каждая квитанция за три года. Вы можете хотеть что угодно, Галина Сергеевна, но продать эту квартиру без моего участия вы не сможете.
Свекровь побагровела. Рот её открылся и закрылся, как у человека, которому перекрыли кислород.
— Андрей! — она повернулась к сыну. — Скажи ей!
— Что он мне скажет? — Вера не повышала голос, но каждое слово звучало как удар молотка по гвоздю. — Что он четыре месяца молчал, пока его мать планировала выбросить его жену из собственного дома? Это он мне скажет?
Андрей молчал. Он сидел, вжавшись в спинку стула, и молчал.
*
Галина Сергеевна сделала шаг к Вере. Близко, вплотную. И заговорила тихо, с тем ядовитым шёпотом, который страшнее любого крика.
— Послушай меня, девочка. Ты здесь никто. Ты пришла на всё готовое. Мой сын тебя кормит, одевает, содержит. А ты тут бумажками трясёшь? Да кому нужны твои бумажки? Андрей — мой сын. Он сделает так, как я скажу. Всегда делал — и сейчас сделает.
— Мам, хватит, — выдавил Андрей.
— Молчи! — Галина Сергеевна даже не обернулась. — Я тебя растила. Я тебе квартиру помогла купить. А эта... эта залётная думает, что может мне указывать?
Вера стояла неподвижно. Она смотрела на свекровь и видела перед собой не пожилую женщину — а человека, который четыре месяца методично разрушал её жизнь. Который перекладывал её документы, чтобы она чувствовала себя гостьей. Который менял замки, чтобы показать — здесь хозяйка не ты. Которая шептался с сыном за её спиной.
— Залётная? — переспросила Вера. Голос был ровным, но в нём появилось что-то новое. — Три года я плачу ипотеку. Три года я вкладываю деньги в этот ремонт. Три года я строю этот дом. А вы называете меня «залётной»?
— А кто ты ещё? — свекровь усмехнулась. — Без моего сына ты бы до сих пор по съёмным углам моталась.
И тут Галина Сергеевна сделала то, чего делать не стоило. Она протянула руку и ткнула Веру пальцем в грудь. Жёстко, с нажимом, как ставят точку в приговоре.
— Знай своё место, — прошипела она.
Вера перехватила её руку. Резко, точно. И оттолкнула Галину Сергеевну так, что та отступила на два шага и упёрлась спиной в дверной косяк. Не больно. Не жестоко. Но так, что стало ясно — граница проведена, и переступать её больше не позволят.
— Не трогайте меня, — сказала Вера. — Никогда. Больше. Не трогайте.
Галина Сергеевна стояла у косяка и смотрела на невестку с выражением абсолютного шока. Она не ожидала. Четыре месяца она давила — тихо, мягко, последовательно — и привыкла к тому, что Вера отступает. Терпит. Молчит. Уходит в другую комнату. А тут — стена. Живая, тёплая, непробиваемая стена.
— Андрей, — Вера повернулась к мужу. — Смотри на меня. Я задам один вопрос, и от ответа зависит всё.
Андрей поднял глаза. В них было что-то жалкое, раздавленное.
— Ты знал, что она планирует продать квартиру?
Пауза. Длинная, тягучая, невыносимая.
— Да, — сказал Андрей. — Знал.
— Давно?
— С самого начала. С первого дня.
Вера кивнула. Один раз. Медленно. Потом сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на стол. Звук получился тихий — металл по дереву — но в кухне он прозвучал оглушительно.
— Вер, подожди... — Андрей привстал.
— Сиди. Я иду собирать вещи. Мне нужно двадцать минут.
— Ты не можешь просто так уйти!
— Могу. И ухожу. Не потому, что я слабая. А потому, что я достаточно сильная, чтобы не цепляться за то, что уже мертво. А ты труп.
Она вышла из кухни, прошла в спальню и достала чемодан. Двадцать минут. Ни минутой больше. Она складывала вещи чётко, аккуратно, как будто делала это каждый день. Документы — в папку. Папку — в сумку. Одежду — в чемодан. Ноутбук — в рюкзак.
Андрей появился в дверях спальни через десять минут.
— Вер, пожалуйста. Давай поговорим.
— Мы четыре месяца «разговаривали». Ты четыре месяца мне врал. О чём нам ещё говорить?
— Я ошибся. Я понимаю.
— Ты не ошибся, Андрей. Ты выбрал. Каждый день ты выбирал — сказать мне правду или промолчать. И каждый день ты выбирал молчание. Это не ошибка. Это решение.
— Я боялся, что ты уйдёшь.
— И что изменилось? Я ухожу. Только теперь — не из-за твоей матери. А из-за тебя.
Андрей прислонился к дверному проёму, и Вера увидела, как он сгорбился, уменьшился, будто из него выпустили воздух.
— Куда ты пойдёшь?
— К Кате. Она ждёт.
— Вер...
— Нет.
Она застегнула чемодан, перекинула сумку через плечо и прошла мимо мужа. В коридоре стояла свекровь. Она молчала. Впервые за четыре месяца — молчала. И в её молчании не было раскаяния. Был только страх. Тот самый животный страх человека, который понял, что план рухнул.
— Галина Сергеевна, — Вера остановилась напротив неё. — Передайте вашему покупателю Михалычу, что сделки не будет. Ни сейчас, ни потом. Квартиру невозможно продать без моего согласия. А я его не дам. Никогда.
— Ты пожалеешь, — прошептала свекровь.
— Нет. Жалеть буду о другом.
Вера открыла дверь и вышла. Чемодан гремел по ступеням. Она не оглянулась.
Катя встретила её у подъезда. Не спрашивала ничего — просто взяла чемодан и понесла наверх. Они сидели на кухне, и Вера говорила. Долго. Подробно. Без слёз — слёзы кончились где-то между вторым и третьим месяцем, когда она ещё надеялась.
— Ты молодец, — сказала Катя.
— Я не молодец. Я дура, что терпела так долго.
— Не спорю. Но дура, которая вовремя остановилась — это уже наполовину умница.
— Спасибо за утешение.
— Это не утешение. Это факт. Что дальше?
— Дальше — имущественный спор. Брачный договор защищает мои вложения. Квартиру продать без меня невозможно. Я подам заявление о разделе.
— А Андрей?
— А Андрей пусть решает, кто он — муж или послушный мальчик.
Через неделю Андрей позвонил. Вера не сбросила — ответила.
— Вер, я хочу встретиться. Поговорить.
— Говори.
— Не по телефону.
— Андрей, мне нечего от тебя скрывать и нечего тебе показывать. Если есть что сказать — говори сейчас.
— Я виноват. Я знаю. Я позволил маме... я не должен был.
— Не должен. Но позволил.
— Вер, я хочу всё исправить. Я скажу маме, чтобы она съехала. Мы начнём сначала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что «начать сначала» — это не стереть четыре месяца вранья. Ты не просто молчал, Андрей. Ты был соучастником. Ты знал, что твоя мать хочет лишить меня дома, — и ты ужинал со мной, смотрел мне в глаза, ложился рядом, целовал в лоб на ночь. И молчал. Это не ошибка, которую можно исправить. Это выбор, с которым нужно жить.
— Ты не простишь?
— Простить — может быть. Со временем. Вернуться — нет.
Он молчал долго. Потом тихо попрощался и повесил трубку.
Дело об имущественном споре двигалось быстро. Вера знала, что делает, — каждый документ был на месте, каждая цифра подтверждена. Продажу квартиры заблокировали до полного урегулирования. Галина Сергеевна осталась ни с чем — ни своей квартиры, ни денег с продажи чужой.
Весной Вера сняла квартиру. Небольшую, на четвёртом этаже, с большими окнами и белыми стенами. Она расставила свои вещи — свои, только свои — и впервые за долгое время почувствовала, что дышит полной грудью.
Катя приехала на новоселье с тортом и бутылкой вина.
— Красиво, — сказала она, оглядевшись. — Чисто. Спокойно. Твоё.
— Моё, — согласилась Вера.
— Вер, скажи честно. Жалеешь?
— Больно было. Очень. Но жалеть не о чем.
— Совсем?
Вера задумалась. Потом сказала:
— Жалею только об одном. О том, что слишком долго пыталась быть удобной там, где меня хотели сломать.
Катя кивнула и разлила вино.
— За новый дом?
— За настоящий.
Они чокнулись. Вера сделала глоток и поставила бокал на стол. В этот момент зазвонил телефон. Незнакомый номер. Вера ответила.
— Здравствуйте. Это Вера?
— Да. Кто это?
— Оксана. Сестра Андрея.
Вера замерла. Катя подняла бровь. Вера нажала кнопку громкой связи.
— Слушаю вас.
— Вера, я знаю, что вы меня не знаете. Мы никогда не общались. Но мне нужно вам кое-что рассказать.
— Рассказывайте.
— У меня нет долгов. Не было. Никогда.
Пауза. Вера и Катя переглянулись.
— Повторите, — сказала Вера.
— У меня нет долгов. Мама всем говорит, что продала квартиру, чтобы покрыть мои долги. Это неправда. Я узнала об этом вчера — мне Андрей позвонил, стал кричать, что я разрушила его семью своими долгами. А я вообще не понимаю, о чём он. Я живу в другом городе, у меня всё нормально, я никогда не просила у мамы денег.
— Подождите, — Вера прижала ладонь ко лбу. — Если у вас нет долгов, то куда делись деньги от продажи квартиры вашей матери?
— Вот и я думаю — куда? Я проверила. Мама продала квартиру за четыре миллиона. Четыре миллиона, Вера. И эти деньги — не у меня. И не у Андрея. Они у неё. На её счету. Все до копейки.
— Четыре миллиона, — повторила Вера.
— Да. Она соврала. Всем. И вам, и Андрею, и мне. Она хотела получить ещё и вашу квартиру — и перевести деньги себе. У неё есть счёт, о котором Андрей не знает. Я случайно нашла выписку в её старых вещах, которые она оставила у меня при последнем визите.
— Оксана, вы понимаете, что говорите?
— Понимаю. Мне стыдно. Мне невыносимо стыдно за свою мать. Она обманула вас. Она обманула Андрея. Она обманула меня. Она использовала мое имя, чтобы разыграть спектакль с «бедной матерью, которая пожертвовала всем ради дочери». А на самом деле она просто жадная, расчётливая женщина, которая решила обобрать собственного сына и его жену.
Вера медленно опустилась на стул. Катя сидела с открытым ртом — для Кати это было состояние исключительное.
— Оксана, у вас есть эта выписка?
— Да. И я готова её передать. Куда скажете. И ещё — я готова подтвердить, что у меня никогда не было долгов. Документально. Любым способом.
— Спасибо, — сказала Вера. — Я свяжусь с вами завтра.
Она положила трубку. Катя молчала. Потом тихо сказала:
— Четыре миллиона. Она сидит на четырёх миллионах, плачет, что ей некуда идти, и пытается продать вашу квартиру. Чтобы получить ещё.
— Да.
— Вер, это не свекровь. Это мошенница в домашних тапочках.
— Она обманывала всех. Меня, Андрея, Оксану. Каждому — своя роль. Андрею она говорила, что жертвует всем ради дочери, и он жалел её. Мне она говорила, что ей некуда деться. А Оксане вообще ничего не говорила.
— И что теперь?
— Теперь всё кончено. Для всех. Андрей узнает правду — и поймёт, что его мать врала ему всю жизнь. Галина Сергеевна потеряет и сына, и дочь, и квартиру, которую пыталась украсть.
— А ты?
Вера посмотрела на свою квартиру. Белые стены. Чистый стол. Бокал вина. Тишина, которая принадлежит только ей.
— А я наконец-то дома.
Катя подняла бокал.
— За правду, которая приходит вовремя.
— За правду, — согласилась Вера.
Они выпили. За окном темнело, но Вера не смотрела туда. Она смотрела перед собой — и впервые за долгие месяцы видела не стены чужого дома, а контуры своей собственной жизни. Той, которую никто больше не мог у неё отнять.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Наша подборка самых увлекательных рассказов.
📖 Так же читайте: — Ты думал, что получил наследство, полквартиры от отца? Ну-ну, радуйся, пока есть время, — Надежда знала то, чего не знал её бывший муж.
📖 Так же читайте: — Вы меня позвали, чтобы я убирала за бывшем мужем и его новой женой? — стараясь не рассмеятся, спросила Марина.
📖 Так же читайте: — А зачем мне к тебе возвращаться? К тебе, такому неудачнику? — спокойно спросила Марина мужа.