Не родись красивой 192
На вокзале поезд пришлось ждать долго. Вечер тянулся медленно, потом и вовсе ушёл в ночь. Но даже это ожидание не тяготило. Всё внутри было наполнено одной мыслью, одним нетерпением, одним радостным напряжением. Он ехал не просто в другой город — он ехал навстречу своей судьбе, той самой, что теперь уже перестала быть мечтой и стала завтрашним днём.
В Ельск он попал только ночью.
Будить всё семейство в такой час не хотелось. И потому до самого утра Кондрат сидел в холодном вокзале, подняв ворот шинели, изредка прикрывая глаза и впадая в короткую, зыбкую дремоту. Вокруг было пусто, гулко, зябко. Сквозь окна тянуло сыростью, где-то кашлял сонный дежурный, скрипела дверь, и вся эта вокзальная ночная тишина казалась бесконечной.
Под утро Кондрат поднялся и пошёл к знакомому дому.
В кухонном окне уже горел свет. На душе стало так тепло, он возвращался туда, где его ждали.
Зоя Семёновна встретила Кондрата доброй, уже почти родственной улыбкой. Будто и не удивилась его раннему появлению, будто с самого утра знала, что он придёт именно сегодня, именно в этот час. Но Лёлька, увидев его в дверях, не смогла сдержаться. Вся вспыхнула, ожила и бросилась ему навстречу.
Он крепко прижал её к себе. Так крепко, как только позволяли стены чужого, пусть и гостеприимного дома, и та внутренняя мера, которую он всё ещё старался не нарушать. Поцеловал её в волосы — быстро, жадно, будто только этим прикосновением мог выразить всё, что накопилось в нём за эти дни.
— А Петенька ещё спит, — шептала Лёля, не отстраняясь. — А мне надо идти на работу.
— Ничего, я тебя провожу, — так же тихо отвечал Кондрат.
— Я сегодня освобожусь после обеда, — радостно сообщила она.
— Это хорошо, — сразу подхватил Кондрат. — Как освободишься, сразу пойдём в ЗАГС.
Лёля подняла на него глаза.
Они блестели, лучились таким открытым, искрящимся счастьем, что у Кондрата душа отозвалась на этот взгляд светлой, почти мальчишеской радостью. Ольга в эту минуту была лёгкая, воздушная, сияющая изнутри. И вместе с тем — такая живая, такая манящая, что он едва удерживал себя от желания снова притянуть её к себе, забыв и о времени, и о людях, и о всяких приличиях.
— Ты не передумал? — весело спросила она.
И в этом вопросе не было настоящего страха. Только счастливая игра, только желание ещё раз услышать от него то, что уже было сказано, но всё равно казалось невероятным.
— Решение принято, — ответил Кондрат, улыбаясь её веселью, её молодому задору. — Давно и бесповоротно.
Зоя Семёновна выглянула из кухни.
— Кондрат, раздевайтесь и пойдёмте чай пить.
Лёля, не выпуская его руки, сама повела его за собой, как будто теперь уже не могла идти рядом иначе. Они сели за стол. В кухне было тепло, пахло свежим чаем, хлебом, утренней едой и той мирной, домашней жизнью, которая сама по себе уже была счастьем.
И тут Лёля, не желая больше удерживать свою радость, выпалила:
— Мама, мы сегодня расписываться идём.
Зоя Семёновна посмотрела сперва на дочь, потом на Кондрата. Посмотрела долго, внимательно, и в её взгляде было сразу всё: и материнская тревога, и радость за Лёлю, и та глубокая женская печаль, которая даже в самый счастливый час уже думает о разлуке.
— Сегодня распишетесь... и молодой муж уедет, — тихо сказала она.
Эти слова вырвались у неё сами собой. Не укор, не обида — одна только боль матери, которая уже успела принять счастье дочери и тут же почувствовала, как оно может быть надломлено.
Кондрат тотчас поднял голову.
— Зоя Семёновна, с вашего позволения, я останусь на неделю.
Лёля вскочила, захлопала в ладоши и в каком-то детском, неудержимом порыве радости обняла мать.
— Неделя! Ура, неделя! — кричала она.
Вся её душа сейчас пела. Светло, полно, широко, как поёт , когда вдруг дали больше счастья, чем оно смело просить.
Кондрат смотрел на неё и улыбался.
И в эту минуту ему казалось, что всё тяжёлое, всё мутное, всё неразрешённое в его жизни отступило далеко-далеко. Осталось только это утро. Этот тёплый дом. Лёлькины сияющие глаза. Её счастливая несдержанность. И чувство, такое полное, такое ясное, что он уже не сомневался ни в одном своём шаге.
Сегодня он женится.
И впереди у них будет целая неделя — первая, короткая, драгоценная неделя их общей жизни.
Татьяна, присоединившаяся к завтраку, тоже сразу заразилась общей радостью. Её живое, озорное лицо ещё сильнее просветлело, и она, едва успев сесть за стол, уже смотрела то на Лёльку, то на Кондрата с таким откровенным удовольствием, будто это не у сестры, а у неё самой сегодня начиналась новая, счастливая жизнь.
На поднявшийся шум в кухню заглянула Екатерина Ивановна.
— И чего это вы тут расшумелись? Петеньку разбудите.
— Бабуля, мы сегодня в ЗАГС идём, — тотчас выпалила Лёля, не в силах удержать свою новость даже на секунду. — А потом Кондрат целую неделю будет с нами.
Екатерина Ивановна всмотрелась в сияющее лицо внучки, в Кондрата, в Зою Семёновну — и тоже улыбнулась. Улыбка у неё была тихая, стариковская, очень тёплая. Словно и она про себя уже давно чего-то такого ждала, а теперь только убедилась: да, пришло. Свершилось.
Кондрат слышал, как она, отходя к Зое Семёновне, негромко, но со значением проговорила:
— Надо бы стол приготовить. Коли в доме такое радостное событие.
В этих простых словах было всё: и признание случившегося, и благословение, и хозяйская мысль о том, что счастье должно быть отмечено не только в сердце, но и по-людски, по-домашнему — столом, хлебом, собранными вместе родными людьми.
Кондрат пошёл провожать Лёлю до школы. Шли они рядом, почти не чувствуя под собой земли. День был морозный, светлый, воздух звенел, и всё вокруг казалось Кондрату особенно ясным, будто сама зима уступила место какому-то внутреннему, весеннему свету. Лёля то смеялась, то вдруг умолкала, поднимала на него глаза и снова вспыхивала счастливым румянцем.
Когда Кондрат вернулся, Петя уже встал.
Мальчик сидел у Екатерины Ивановны на руках и, увидев Кондрата, сразу насторожился. Смотрел на него внимательно, не узнавая спросонья, потом прижался лицом к бабушкиному плечу, спрятался. Видно было: Кондрат пока оставался для него человеком странным, не своим, которого надо сперва разглядеть, припомнить.
Екатерина Ивановна мягко гладила его по спине.
— Это папа приехал, папа, — уговаривала она.
— Папа, — повторял Петенька, будто само слово уже было ему знакомо, уже легло в его маленькую память, но вот руки, лицо, голос ещё не совсем складывались в одно.
Кондрат сел поблизости, заговорил негромко, показал игрушку. И это спокойствие сделало своё дело. Петя понемногу оттаял, осмелел, стал поглядывать уже не с опаской, а с любопытством. Потом приблизился, потянулся к мячику, а вслед за ним и к самому Кондрату.
Связь снова наладилась.