Предыдущая часть:
— Денег на дорогу я тебе дам, Вера, — твёрдо сказала баба Глаша. — Дам, не сомневайся. Мне на похороны останется, а так они мне без надобности. Бог весть, может, доживу и ещё свидимся с тобой. У меня, знаешь, родители-долгожители были, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной. — Свидимся, Вера, обязательно свидимся.
— Баба Глаша, я вам обещаю, — Вера порывисто обняла старую женщину. — Я вам деньги с первой же зарплаты верну, до копеечки. Слово даю.
— Ну чего слёзы-то распустила? — заворчала баба Глаша, сама украдкой вытирая глаза кончиком платка. — Радоваться надо, дурочка. Вон какая надежда у тебя появилась. Надежда — она и есть надежда, без неё человек пропадает. Пристроит тебя Танюшка на работу, первое время поддержит, а Коленька, глядишь, при врачах-то в интернате тоже в хороших условиях будет.
При этих словах баба Глаша и сама не заметила, как достала из кармана огромный клетчатый платок и, чтобы скрыть подступившие слёзы, принялась в него шумно сморкаться.
— Теперь самое трудное — это ребёнку всё объяснить, — вздохнула Вера. — Ох, нелегко это будет, баба Глаша, нелегко.
— Ничего, — уверенно сказала соседка. — Он у тебя мальчик-разумник, не по годам смышлёный. Душа у него добрая, вся в тебя. И между вами никого нет, самые вы близкие друг другу люди. Поймёт он тебя, обязательно поймёт.
— А что с домом делать, баба Глаша? — спросила Вера, оглядывая свою небольшую, но такую родную избу. — Пустовать ему нехорошо, а продать — тоже не дело. Сынок бездомным не должен остаться. Да и не успеть мне до морозов с продажей.
— А ты вот что, Верка, — встрепенулась Глаша. — Ты сходи к директору школы первым делом. А ещё к Ивану Ивановичу загляни, бывшему председателю нашему. Они люди бывалые, помогут советом. Каждый год кто-то из молодых приезжает на село на отработку по распределению. Вот их и поселят пусть в твой дом. Тепло в нём и место хорошее, не пожалеют.
— Это было бы очень хорошо, баба Глаша, — обрадовалась Вера. — Денег с них не надо, лишь бы дом был присмотрен и порядок соблюдался.
На том и порешили.
Разговор с сыном оказался трудным, но Коля, на удивление, спокойно и по-взрослому принял мамино решение. Вера долго не решалась начать этот разговор, подбирала слова, но мальчик сам почувствовал, что-то неладное, и спросил первым.
— Коля, ты хочешь снова ходить? — спросила мать, глядя ему прямо в глаза.
— Хочу, — ответил сын без колебаний, и в его взгляде была такая твёрдость, что у Веры сжалось сердце. — Очень хочу, мама.
— Но ведь мы не можем сейчас поехать на операцию и лечение, — продолжила она мягко, стараясь не расплакаться. — У нас просто нет таких денег. Ты согласен немного потерпеть, пока я заработаю нужную сумму? Пожить какое-то время без меня?
— У бабы Глаши, что ли? — улыбнулся Коля, стараясь шутить, хотя в его глазах уже стояла тревога.
— Нет, милый, — покачала головой Вера, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Бабе Глаше не разрешат тебя взять насовсем. Да и здоровье у неё уже не то, сама видишь. Она же не сможет тебя возить в больницу, в город на процедуры. Не сможет, сынок.
Коля тяжело вздохнул и опустил голову, разглядывая свои неподвижные колени.
— А если ты останешься на время в интернате? — осторожно предложила Вера. — Там есть врачи, воспитатели, другие такие же ребята, как ты. Разные кружки, школа прямо там же, на месте. Ты не будешь один.
— Как в твоём детдоме, да? — Коля поднял на мать свои большие, серьёзные глаза, и в них читалась глубокая печаль.
— Как в моём детдоме, — кивнула Вера, сглатывая слёзы. — Только там всё гораздо лучше, я узнавала. И друзей ты себе там обязательно найдёшь, хороших, верных.
Так и сделали. Оформление Коли в интернат прошло на удивление быстро, и вот уже они стояли у дверей лесной школы — так в городе называли этот специализированный центр. Вера обнимала сына, прижимала к себе и никак не могла отпустить.
— Я буду каждый вечер петь тебе ту самую песенку, как дома, слышишь, Коленька? — говорила она, гладя его по голове. — Где бы я ни была, сейчас я сяду в поезд и уеду очень далеко. Буду ехать долго-долго, но каждый вечер, когда ты будешь ложиться спать, я буду петь для тебя. Только прислушайся хорошенько и обязательно услышишь.
— А когда ты приедешь, мама? — Коля изо всех сил старался не заплакать, но его губы предательски дрожали, и он кусал их, чтобы сдержаться.
— Сынок, я каждую неделю буду писать тебе, сколько ещё осталось собрать, чтобы ты начал ходить, — пообещала Вера, сама едва сдерживая рыдания. — Как только заработаю нужную сумму, так сразу же приеду за тобой, даже на день не задержусь.
Два любящих сердца разрывались от этой вынужденной разлуки. Как доехать до Тани, сколько идёт поезд, как одеться, чтобы не замёрзнуть в тех суровых краях, — обо всём этом подруга подробно написала в своём письме. Вера не стала даже отвечать Тане — времени не было. Вместо этого она лишь ускорила свои сборы. И вот она уже едет в полную неизвестность. Впервые в своей жизни одна, в далёкую, холодную, чужую даль.
Таня не могла её встречать, даже не подозревая о внезапном решении подруги. Пришлось Вере самой осваиваться в небольшом сером посёлке, окружённом со всех сторон могучими таёжными кедрами.
— Самые хорошие заработки у нас на лесоразработках, — весело рассказывала ей словоохотливая попутчица в поезде, с удовольствием уплетая жареную рыбку, купленную на одной из станций. — Работа, конечно, тяжёлая, мужицкая. Но уж в библиотекари ты точно не ходи, девочка. Там такие же копейки платят, как и на большой земле. Даже на приличную одежду не хватит, не то что на лечение сына.
— Так у меня даже одежды подходящей для такой работы нет, — испуганно сказала Вера, представив себя в лесу с бензопилой.
Женщина засмеялась добродушным смехом.
— Дурёха ты, право слово. Там же и спецовку, и инструмент — всё выдают с первого дня. И такая спецовка, что ни в одном магазине не купишь — тёплая, добротная, на совесть сшитая. Не бойся, не замёрзнешь.
Многое объяснила добродушная соседка по купе неопытной, ничего не знающей о таёжной жизни девушке. Прощаясь, она засуетилась:
— А ты мой адрес-то запомнила? А то вдруг подругу свою не сразу найдёшь, куда ночью идти? Вон, смотри, я там живу, — и она показала рукой на улицу, отходящую от станции. — Спросишь по имени и фамилии, любой покажет, меня здесь все знают.
И пришлось Вере тёмной ноябрьской ночью разыскивать новую знакомую, пока она ждала начальника, пока её оформляли на работу на неведомую должность сучкоруба — стемнело окончательно, и идти в незнакомый посёлок одной было страшновато.
— Какое ещё общежитие? — удивился начальник, грузный толстяк внушительных габаритов, когда Вера робко поинтересовалась, где ей жить. — У нас тут только палаточный городок для сезонных рабочих, не видишь, что ли? Настоящих домов почти нет, их по пальцам пересчитать можно. А в лесу — да, там комфорт, в уютном вагончике будете жить, барышня. Давай с утра получи спецовку, а там попутным лесовозом на место. Да не дрейфь, — он громко захохотал над собственной шуткой, — тут тоже люди живут, не волки таёжные.
Вера вернулась обратно к станции, откуда пошла по указанной улице туда, где стояли настоящие, по словам весёлого начальника, дома. Гостью приняли радушно, с шутками-прибаутками накормили горячим ужином и уложили спать на расстеленный на полу тулуп. Утром, сидя в высокой кабине «КрАЗа», Вера вглядывалась в едва светлеющую даль бескрайней тайги. Она не трусила, но и никакого героизма в себе не ощущала. Только с запоздалым стыдом подумала, что вчера, в суете сборов и дороги, пропустила свой ежевечерний ритуал. Перед сном, закрыв глаза, она про себя пропела любимую колыбельную сыну, но усталость и долгая дорога погрузили её в глубокий сон раньше, чем она дотерпела до конца.
Так, не без помощи новых, случайных друзей, Вера начала работать в тайге. По наивности она думала, что увидит подружку тут же, в первый же день. Если бы она только знала, сколько тысяч человек рубят лес и обрубают сучья в этой огромной таёжной глуши, складывают огромные брёвна на большегрузы. Угодья этого леспромхоза раскинулись так далеко, что Таню она встретила только через несколько месяцев, и то благодаря сарафанному радио, через множество попутчиков, передавая той приветы и весточки. Тем радостнее была их встреча.
— Давай, Верка, я похлопочу, чтобы тебя к нам перевели в бригаду, — с ходу заявила Таня, обнимая подругу. — Меня здесь все знают и уважают. Уговорю Павла Петровича, не переживай.
Павлом Петровичем звали того самого грузного начальника, который принимал Веру на работу.
— Он, конечно, для порядку поругается, — улыбнулась Таня, подмигивая. — Мол, вы тут свои дамские штучки бросьте, работать надо. Но перевести — переведёт, он мужик отходчивый, зла не помнит.
Вера уже успела привыкнуть к своей бригаде, к её суровым, но справедливым мужикам, которые поначалу косились на хрупкую городскую женщину, а потом приняли её как свою.
— Нет, Танюш, — ответила она, качая головой. — Мои меня берегут, не смеются надо мной, как над чужой. Всему терпеливо учат, не бросают в беде. Как я теперь от них сразу к тебе под крылышко перебегу? Нехорошо получится. Останусь пока у себя. Теперь уж мы рядышком будем, увидимся, когда время найдётся.
Работа была нечеловечески тяжёлой. День тянулся за днём, похожий на предыдущий, как две капли воды. Руки к вечеру отваливались, спина ныла, плечи сводило судорогой. Зимой — мороз сушил щёки и обжигал лёгкие так, что трудно было дышать. Летом — бесконечная мошкара и гнус, забивающиеся в глаза и рот, и тяжёлый, удушливый кедровый дух, от которого кружилась голова. Люди старались брать как можно меньше выходных, чтобы скорее отработать положенное и уехать обратно на «землю», как они называли большую родину. Кто-то стремился заработать определённую сумму и гнался за намеченной цифрой. Да только мало кому это удавалось — либо здоровье подводило, либо силы кончались раньше, чем деньги.
За три года непосильного труда Вера постарела лет на десять. Изредка, смотрясь в маленькое закопчённое зеркальце в вагончике, она с ужасом думала: «Узнает ли меня Коля?» Ему она писала каждую неделю, отправляя длинные, подробные письма, и получала в ответ милые рисунки карандашом, а потом и первые неуклюжие письма сына. Баба Глаша, несмотря на свой почтенный возраст и кучи болезней, несколько раз навещала своего любимца в интернате. Благо в город из деревни ходил автобус, и старуха могла позволить себе эту поездку раз в месяц. Это немного утешало Веру, скрашивало её одиночество.
— Я по гроб жизни обязана бабе Глаше, — рассказывала она своим новым товаркам по вагончику, вытирая украдкой слезу. — Если бы не она, не знаю, что бы мы с Колей делали.
Особенно Вера сблизилась с пожилой женщиной Ольгой Сергеевной, которая прибыла в их бригаду вместо уехавшей на родину поварихи. Вернее будет сказать, что старушку очень настойчиво попросили поработать — она давно уже была на пенсии и согласилась только из уважения к прошлым заслугам начальника, если можно назвать человечность заслугой. Согласилась Ольга Сергеевна заместить уехавшую женщину ненадолго, буквально на пару месяцев, пока не приедет кто-то новенький на постоянную основу. Здоровье её было сильно подорвано долгими годами жизни в этих суровых краях и непосильной работой. Поскольку жила она с Верой в одном вагончике, их разговорам не было конца. Ольга Сергеевна привлекала своей скромностью, тихой простотой и житейской мудростью — она всегда могла дать хороший, дельный совет. Прожила она в этой местности много лет и знала о тайге всё.
— А как вы сюда попали, Ольга Сергеевна? — как-то вечером спросила Вера. Это был вопрос, который очень давно её волновал.
— А я ведь была романтичная барышня, — начала свой рассказ старушка, откладывая в сторону вязание. — Гимназисточка, знаете ли, из хорошей семьи. Влюбилась, насмерть влюбилась в одного человека, а он попал в тюрьму, отсидел свой срок, а после его сослали сюда, в эти края.
— За что же он, простите, в тюрьму угодил? — с замиранием сердца спросила Вера. — Вы не могли полюбить вора или убийцу, я в этом просто уверена.
— Что ты, деточка! — отмахнулась Ольга Сергеевна. — Он был благородных кровей человек, юрист по образованию, из прекрасной, уважаемой семьи. Отец — профессор, мать воспитывала детей, истинное предназначение женщины выполняла, заметь себе на будущее.
— Ой, надо же, — удивилась Вера, представляя эту картину. — Так что же случилось?
— А так, обычная человеческая подлость, — вздохнула старушка. — Был у моего Серёженьки друг, которого все знали и любили. Сергей Николаевич доверял ему без меры, как самому себе. Трудились они в одном ведомстве, должности почти равные по значимости. Надо же было этому другу где-то в коридорах власти услышать, что Сергея прочат в начальники. Повышение, стало быть, ему готовят. Человек он был благородный, честность прямо-таки дворянская. Почему бы и не поднять на ступеньку такого достойного? Но друг затаил чёрную зависть и злобу: почему не его, а Серёжу повышают? И он написал донос.
— Неужели простому доносу поверили и сразу посадили? — ужаснулась Вера, хотя уже догадывалась об ответе.
— Так ведь время, Верочка, такое было, — тихо сказала Ольга Сергеевна. — Любое неосторожное слово в сторону почитаемого портрета — и могли посадить, и даже расстрелять, и никто бы не узнал о расстреле. А тут — целый донос.
— А как же вы узнали об этом? — не унималась Вера.
— Этого друга всё равно не повысили, — продолжила свой печальный рассказ старушка. — Со временем он горько пожалел о содеянном. Не думал ведь, что Сергей Николаевич умрёт здесь, в такой глуши. А вскорости и жену того человека тоже взяли по жалобе трудящихся. Она была врачом, да ещё нежелательной национальности. Жену свою друг очень любил, детей у них не было. Он с ума сходил от одиночества и от того, что натворил. И совесть, наверное, тоже мучила неимоверно. Он оставил письменное признание, доверил его надёжному человеку, а сам с жизнью покончил. Знал уже, что жену не вернуть.
— Какой же он... — Вера даже не нашлась, что сказать. — Лишил жизни и счастья стольких людей и сам себя тоже. Мой муж такой же, я уверена. У него тоже не будет счастья, он тоже один останется.
— А что он натворил? — осторожно спросила Ольга Сергеевна. — Это из-за него ты здесь, да?
— Из-за него, — глухо ответила Вера, отводя взгляд. — Если бы он был верным человеком, честным, не бросил бы нас с сыном без копейки денег в самый трудный момент.
— Как же ты решилась в такое страшное место ехать? — покачала головой старушка. — Ты же образованная девочка, интеллигентная. Работала бы себе потихоньку где-нибудь в библиотеке, на хлеб и картошку хватило бы.
Вера рассказала старой женщине всю свою историю, ничего не скрывая и не приукрашивая. Рассказала про Романа, про его предательство, про болезнь Коли, про отчаянную нужду и про надежду, которая привела её сюда, в тайгу. В конце рассказа из её глаз брызнули слёзы, и она не стала их вытирать.
— Бедная ты моя девочка, — сказала Ольга Сергеевна, прижав к своей впалой груди голову Веры и поглаживая её по волосам. — Да ты просто герой, настоящий. Да, ради любимого существа можно решиться на всё, на любые жертвы. Если бы только я могла вернуть моего Серёжу... Но жизнь коротка, столько лет уже прошло, как он умер, а я всё тут, никому не нужная и одинокая. Дай тебе Бог сил, Верочка.
Продолжение :