Предыдущая часть:
Вера не выдержала этих слов. В глазах у неё потемнело.
— Да как ты можешь так говорить про своего собственного ребёнка? — закричала она в голос. — Сам-то где был? Пиво пошёл пить, пока мы с сыном на карусели катались! Нет, чтобы рядом с нами быть! Как у тебя язык поворачивается?
Она разрыдалась наконец — слёзы, которые с самого начала разговора стояли в её глазах, хлынули потоком.
— Я правду говорю, — упрямо стоял на своём Роман. — Изнежила ты его, вот он и сидит сиднем. Давно бы уже на ноги встал, если бы ты не таскала его по больницам. Никакой жизни из-за этого нет. Ещё говоришь — семья. Какая мы семья? Вы вечно по врачам, а я один. Пашу как проклятый, а дома даже супа горячего нет, не то что уюта и внимания.
— Как же мы будем без тебя, Роман? — прошептала Вера, которая уже не могла разобраться в своих чувствах и только плакала навзрыд.
— Работать пойдёшь, — бросил он жёстко. — Хватит его уже возить туда-сюда. Новые ноги ему не приделают, сколько ни вози. Посидит один, не маленький уже.
Наконец Роман выдал всё, что его мучило и сводило с ума на протяжении последних нескольких лет. Ему стало будто легче, словно давний, болезненный нарыв наконец прорвался, и гной вышел наружу.
— Как же так, Роман? — сквозь слёзы спросила Вера, всё ещё надеясь до него достучаться. — Врач сегодня сказал, что через три месяца нас примут в областной клинике. Там такие операции делают, чудеса творят! Это уже почти стопроцентная гарантия, что лечение поможет, понимаешь?
— Опять та же замануха, — отмахнулся Роман, даже не взглянув на неё. — Вера, как тебе не надоест верить этим шарлатанам? Я уже много лет работаю как проклятый, только на их карман. Хватит с меня.
— Но мы же этого столько ждали, — Вера шагнула к нему, протягивая руки. — Осталось ещё чуть-чуть, и Коленька встанет на ноги. Вот увидишь, он обязательно пойдёт.
— Нет, — Роман резко отстранился и отбросил её руки, которые тянулись к нему. — С меня хватит, я сказал.
— Роман, ради бога, не оставляй нас в самый трудный момент, — взмолилась Вера, и в её голосе звучало отчаяние. — Потом уйдёшь, когда всё наладится. Я слова тебе не скажу, ни в чём не попрекну. Только помоги сейчас, всего три месяца, ну пожалуйста!
С этими словами она с рыданиями бросилась к его ногам и упала на колени, хватая его за руки. Роман лишь брезгливо посмотрел на неё сверху вниз, как на что-то жалкое и ничтожное.
— Не устраивай сцен, Вера, — процедил он сквозь зубы. — Ни ты первая, ни ты последняя. Тебе без меня даже проще будет, одной, — и он издал хриплый, неприятный смешок. — Но сколько можно уже верить в эту ерунду? Пора уже повзрослеть.
Обессиленная, раздавленная жена продолжала плакать, распластавшись на полу у его ног, не в силах подняться. В этот момент раздался привычный скрип колёс по неровному дощатому полу. Краем глаза Роман увидел, как к матери на своей инвалидной коляске медленно подъехал Коля. Мальчик смотрел на отца тяжелым, взрослым взглядом.
— Мама, не надо, — сказал Коля тихо, но твёрдо. — Пусть уходит. Не унижайся перед ним.
Роман резко выдернул ногу из рук Веры, которая всё ещё пыталась его удержать, и шагнул к порогу. Остановился на мгновение, обдумывая, не забыл ли чего.
— Деньги я там забрал, — бросил он, не оборачиваясь. — Это я их зарабатывал, поэтому и взял. Мне тоже с чего-то жить надо начинать. Дом я тебе оставляю, можешь не благодарить.
Он немного постоял, помолчал, а потом решил добавить для убедительности, угрожающе понизив голос:
— На алименты не подавай, слышишь? А то я отсужу половину дома назад. И останешься тогда на улице с ним.
Вера зарыдала с ещё большим отчаянием, а он поспешил выйти на свежий воздух, подальше от этого плача. Ему не хотелось слушать, как она из него чудовище делает. В тот самый момент, когда он закрывал за собой дверь, он обернулся и встретился глазами с сыном. Взгляд Коли был недетским — в нём читались и отвращение, и глубокая, всепоглощающая ненависть к собственному отцу. Роману стало не по себе от этого взгляда, он поёжился и быстро зашагал прочь.
Все десять последующих лет, скитаясь по чужим углам, съёмным квартирам и нежась в чужих постелях, он нет-нет да и вспоминал глубокие, ненавидящие глаза Коли. Все счастливые моменты его жизни бывали отравлены этим взглядом. Роман ворочался сейчас на пуховых перинах в Зоином доме, пытаясь заснуть. Ему было душно и тяжело, несмотря на распахнутое окно. Эх, жизнь! Он так мечтал вернуться в родное село, думал, что наконец-то обретёт здесь покой и благодушие. Да куда там — пока вспоминал, так разволновался, что заснуть сразу не смог.
А Вера осталась один на один со своей бедой. В кошельке у неё были деньги только на один поход в магазин за самым необходимым. Свекровь оказалась совершенно чужим человеком — никогда и ни в чём она не помогала их семье, которая и так еле сводила концы с концами. Только поучала да требовала помощи от сына. Вера вспоминала, как на день рождения внука старуха с поджатыми губами просидела за столом, ела с удовольствием невесткину стряпню, но ни разу не похвалила угощение. В подарок внуку она принесла какой-то столетней давности пожелтевший отрез ткани. «Вот какой материал раньше был, — с гордым видом заявила она, протягивая свёрток. — Ему сносу нет. Десять лет пролежал в сундуке, а как вчера куплен. На, Вера, сошьёшь малому рубашку». Других подарков от свекрови Вера не могла припомнить за все годы.
Теперь же, когда Роман бросил их с Колей на произвол судьбы, старуха и вовсе распоясалась — стала наговаривать на невестку при всяком удобном случае.
— Так чего с детдомовки-то взять? — говорила она соседкам, презрительно кривя губы. — Она же беспутная с роду, с молоду такая была. Небось, в деревню-то её из города выгнали за поведение. Кому такая в городе нужна?
— Да ладно тебе, Петровна, врать-то, — осаживала её какая-нибудь сердобольная соседка. — Девка умная, красавица была, пока у них беда не приключилась. А твой сынок её с ребёнком-инвалидом бросил, как последнюю собаку.
— А инвалид-то он из-за матери, — не унималась Петровна. — А как же? Откуда мы знаем, что она с ним делала, когда маленький был? Она, может, беременная, чего творила, чтобы не родить? Может, и не Романов он вовсе, Колька-то этот?
— Ой, смотрю я на тебя, Петровна, — говорила соседка в сердцах. — Ты, никак, ведьма. Всю жизнь такая была, а под старость совсем ума лишилась. Наговариваешь на сноху, а ведь она работящая, скромная. Огород у неё какой — загляденье, чистота и порядок везде.
— Да какой там порядок? — гнула своё старуха. — Только на моём Романе всё и держалось. Пока он был, они и жили как люди.
— А что ж ты не рассказываешь, как она приходила к тебе и из дома всю грязь выскребала? — не сдавалась соседка. — Все годы, между прочим, убиралась у тебя, глупая ты женщина. Всё угодить хотела. «У меня, говорит, тётя Поля, нет своей матери, мне не трудно матушке Романа помочь. Она же болеет». А ты, бессовестная, сидишь теперь и сплетничаешь про неё. Бога ты не боишься, вот что я скажу.
Поссорилась Петровна с подругами, осталась совсем одна. Невестка теперь стала её первым врагом, внучок не ходит и не радует, а любимый единственный сыночек, краса и гордость матери, как уехал, так и всё — ни слуху ни духу. Старуха стала часто болеть, слёг, а потом и вовсе слегла. Вера, каким бы добрым ни было её сердце, не могла взять на себя ещё и заботы о свекрови — у неё просто не осталось на это сил. Она осталась совершенно без средств к существованию. Что уж там говорить о дорогостоящем лечении сына! День и ночь измученный мозг женщины искал выход из этой безденежной ямы. Что делать? Как заработать хотя бы на хлеб? Пока стояло лето, их с сыном спасал огород. Похудели, но с голоду, слава богу, не померли.
— Вера, а на своё место ты не можешь выйти на работу? — спросила её как-то баба Глаша, которая сильно переживала за соседку.
— Ну что вы, баба Глаша, кто же меня туда возьмёт? — вздохнула Вера. — У меня даже больничных листов нет. Не могли же меня на больничном держать годами, там тоже человек работает, хорошая женщина, ей тоже семью кормить надо.
— Так у неё, небось, все здоровые лбы в семье-то, — сердито возразила баба Глаша. — И муж есть, а ты одна. Я бы, может, и посидела с Колей, пока ещё ползаю, слава богу. Да нет, библиотечное образование твоё нам не поможет. Да и сына одного оставлять дома на целый день, пока ты в полупустой библиотеке сидеть будешь, — тоже не вариант.
Баба Глаша, конечно, человек надёжный, но надо было видеть, как тяжело она таскает свою обезображенную тяжёлой работой тушу. Давление у неё, куча других болезней. Да и какая зарплата у сельского библиотекаря?
В деревне больше не было никакой работы. Школа да медпункт — вот и все заведения. Ни то, ни другое Вере не подходило. Да и вакансий там не открывалось. Идти в колхоз и то было невозможно — колхоз давно перестал существовать. Мир вокруг стремительно менялся, и жизнь стала намного сложнее, чем в те годы, когда она только выходила замуж. Вере было всего двадцать восемь, а она чувствовала себя уже дряхлой старухой, у которой всё позади. Одна радость и оставалась — сынок. Коля рос умницей, много читал, хорошо рисовал. Сколько он натерпелся в больничных стенах, а доброты не растерял, не очерствел душой.
Вот он подкатил на своей коляске поближе к матери и заглянул ей в лицо.
— Мама, а ты чего такая грустная сидишь? — спросил он участливо, беря её за руку.
— Да нет, сыночек, я нормальная, — Вера постаралась улыбнуться, хотя на душе скребли кошки. — Просто задумалась немного, о жизни размышляю.
— А о чём именно? — не отставал Коля, чувствуя, что мать недоговаривает.
— Да вот прикидываю, как нам с тобой дальше жить, — честно призналась Вера, не желая обманывать сына. — Думаю, что делать.
— Мам, — Коля сжал её ладонь своими тонкими пальцами. — Ты обязательно что-нибудь придумаешь. Ты же у меня самая умная, ты всё сможешь.
И он потянулся к матери, чтобы она его обняла и поцеловала в макушку, как в детстве.
«Господи, — молилась по ночам Вера, когда Коля уже засыпал, а она всё лежала с открытыми глазами. — Господи, покажи мне дорогу, укажи путь, чтобы сыночка вылечить, чтобы на ноги ему встать. Помоги мне, Господи, сил у меня больше нет. Всё сделаю, что скажешь, всё перенесу. Только дай мне возможность. Открой мне двери, умоляю».
Поистине блажен, кто верует, потому что вера его не оставляет даже в самые тёмные времена. Ясным августовским днём, когда Вера уже почти отчаялась, почтальон вручил ей письмо. Она взглянула на конверт и ахнула, узнав почерк.
— От Тани! — воскликнула она, прижимая письмо к груди. — Коля, от Тани!
— Мама, а кто это — Таня? — с любопытством спросил мальчик, наблюдая за её радостным волнением.
— О, Коленька, это моя самая лучшая подруга, — Вера улыбнулась сквозь навернувшиеся на глаза слёзы. — Самая-самая душевная, мы с ней вместе в детдоме росли. Она мне как сестра родная.
Коля очень любил слушать мамины рассказы про её детство, про то, как они жили в детском доме, и про Таню он слышал много раз.
Вера торопливо вскрыла конверт дрожащими пальцами и начала читать вслух, но голос её быстро сорвался, и она продолжила про себя.
«Дорогая моя подружка Верка, — писала Таня. — Пишу тебе из далёкой таёжной станции, где я теперь живу. Как меня сюда занесло — это долгая и грустная история. Я здесь уже третий год, приехала за длинным рублём, за деньгами, но, кажется, так тут и останусь навсегда. Помнишь, мы с тобой всегда мечтали о своём доме, о куче детей, о большой и дружной семье? Вот я и решила осуществить нашу мечту, заработать на свой собственный дом. Образования я никакого не получила, знала, что работать придётся туда, куда пошлют. Готова была ко всему, но не думала, что настолько тяжело достаются эти деньги. Да, платят здесь неплохо. Если жить экономно, то за пару лет можно легко собрать на приличный дом. Да только не нужен мне уже никакой дом, Верка. Ничего мне не нужно, потому что никогда у меня не будет ни кучи детей, ни семьи. Встретила я тут одного хорошего парня, местного. Стали мы близки, собирались пожениться. Он бригадиром у лесорубов работал, а лесорубы здесь, сама понимаешь, в основном бывшие зэки. Места отдалённые, глухие. Захара моего мужики уважали, не скажу про них плохого. Но как-то напились двое и стали драться, ножи достали. Мой такого не терпит — на рабочем месте, посреди тайги, разборок нельзя допускать. Он и полез их разнимать, а те злые были, бешеные, ничего не соображали. Не хотели они ему вреда, я в это верю, не хотели. Да только прошёлся один из них в горячке ножом прямо по шее моего Захара. Как тут спасти? А я на ту пору беременная была, на пятом месяце. Беда одна не приходит — от горя я почернела, сама не своя стала, и потеряла свою доченьку. Врачи сказали, что больше детей у меня не будет. Нечего мне теперь ехать на большую землю. Здесь, в тайге, хоть на могилку к Захару буду ходить, цветы приносить. А там, в городе, у меня ничегошеньки нет, ни души родной. Верка, подруга моя милая, единственная ты у меня на всём белом свете и осталась. Если бы ты только приехала ко мне погостить, я бы тебя цветами осыпала, подружка».
Вера читала эти строки, и крупные слёзы одна за другой катились по её исхудавшему лицу и падали на пожелтевший лист бумаги. Она вспомнила милую улыбку рыжей Танюшки, её звонкий, заливистый смех, который никогда не умолкал в детдомовских коридорах. Таня была девчонкой, которая никогда не унывала, несмотря ни на что. Она попала в детдом уже подросшей и хорошо помнила своих родителей, погибших в автомобильной аварии. Для Веры она стала проводником в ту жизнь, что осталась за воротами детского дома. Ведь сама Вера ничего не знала о нормальных, обычных семьях. Таня вспоминала, а Вера вместе с ней словно проживала частичку той жизни — до аварии, до детдома, до того, как Таня научила её мечтать. Вместе они строили планы на будущее. Будущее Тани определилось, когда её заметил тренер по спортивной гимнастике. Начались сборы, тренировки, ей прочили хорошее спортивное будущее, но какая-то незначительная травма навсегда перечеркнула её карьеру. Так бывает — одна маленькая случайность меняет всю судьбу. Это произошло уже после того, как девочки выпустились из детдома. Тане пришлось пойти на завод, потому что при нём давали общежитие. Она с сожалением, но без истерик простилась со спортивной карьерой. Вера к тому времени уже заканчивала учёбу в местном библиотечном техникуме, а после его окончания её направили по распределению в Верхние Столбцы.
Поначалу их переписка шла бойко, а потом вошли в жизнь быт, заботы и бесконечные хлопоты. В трудные минуты Вера всегда мысленно обращалась к подруге. И странное дело — это помогало. Она представляла перед собой веснушчатое лицо Танюшки и спрашивала у неё совета, и ответ на мучивший вопрос всегда находился сам собой. И вот теперь письмо от единственного человека, кого Вера могла назвать родным, другом, сестрой, которая никогда не предаст и не бросит.
В её голове внезапно возникла сумасшедшая мысль, которая постепенно стала обретать реальные, чёткие очертания. План на будущее сложился сам собой. Всю ночь напролёт она раскладывала всё по полочкам, прикидывала, взвешивала, сомневалась и снова возвращалась к той же идее. Утром, несмотря на бессонную ночь, Вера встала бодрой, подтянутой и решительной. Впереди стояла задача даже более трудная, чем всё, что ей довелось пережить до сих пор. От неё требовались такие усилия, каких она, пожалуй, никогда не прилагала.
— Баба Глаша, дайте совет, — сказала она соседке, которая по привычке зашла навестить своего любимца Колю.
Глядя на её бледное, осунувшееся лицо и горящие решимостью глаза, соседка сразу поняла, что дело серьёзное. Колю отправили во двор поиграть с котятами — нечего грузить ребёнка взрослыми разговорами.
— Ох, бедолага ты моя, — вздохнула старушка, выслушав Верин расклад. — Я бы с великой радостью оставила у себя моего голубчика, Коленьку. Да как же это сделать, ума не приложу. Придётся, видно, нам пожить в разлуке какое-то время.
— Вам и собес не разрешит, — с сожалением покачала головой Вера. — Вы уж меня извините, баба Глаша. Это дело непростое, документов одних куча нужна, опекунство оформлять.
Продолжение :