Предыдущая часть:
Несмотря на свою модельную, как сказали бы сейчас, внешность, Вера всегда была тихой и скромной девушкой. В их деревне девки росли крупные, рослые и полноватые — настоящая кровь с молоком. Шумные, голосистые, они могли и крепким словцом задеть неугодного жениха, и за себя постоять, а если надо, то и жёстко добиться своего. Среди них Вера была как воробушек в вороньей стае — маленькая, негромкая. Роман именно такую невесту себе и хотел, и выбирать ему особенно не приходилось. Она была единственной, к кому лежало его сердце.
«И что ты в этой бледной поганке нашёл?» — ворчала мать. «Корову не подоит, воды не натаскает — слабосильная девка. От такой в хозяйстве никакого толку. Вон Маруся Беляева — хоть сейчас на ней женись: титьки, как у дойной коровы, силища, как у мужика. Отец на зернотоке заведует, потому и дом — полная чаша. А если строиться, так брат родной лесником работает. Вот на ком бы женился — горя не знал. А эта пигалица — тьфу».
«Зачем мне Маруська? — смеялся Роман. — Корова у нас и так есть. Не доить же мне её. Мне жена нужна, чтоб в люди не стыдно было вывести, а не лошадь. Я же не ездить на ней собираюсь, а жить».
«Как ты жить-то собираешься с городской кралей? Она небось и печку растопить не сумеет. Нашёл тоже», — не унималась мать.
Роман мать не слушал. Вера ему очень нравилась. И походка у неё была плавная, он сто раз смотрел ей вслед, когда она из библиотеки мимо их дома проходила. И глаза серые, такие большие, что утонуть можно. Он тоже заглядывался, чего греха таить. Только вот сама Вера быстро уходила. Не поболтаешь, не обнимешь её, как других девчонок, — уж больно строгой она была. Но нравилось ему и это, что она никого к себе не подпускала. Одним взглядом будто отбрасывала от себя парней, если кто осмеливался хохотнуть или прижать в шутку в уголке клуба. Незадачливые ухажёры смущались и поспешно отходили, пока дружки не заметили их неудачу и не осмеяли.
Роман долго искал подход к Вере, в библиотеку ходил как на службу. Кучу журналов перелистал там за длинным столом, пытался разговорить её, да только девушка отвечала одним словом — коротко и по существу. Роман постепенно привык к печатному слову. Он рос не дураком, учился не хуже всех. В училище тоже был на хорошем счету. Электрик из него получился неплохой. Опять же, работа не грязная, не возле скотины, к примеру. Он ходил в чистой одежде, щеголял своей специальностью. В любом месте, мол, такие, как он, нужны. Привык почитывать, а Вера ему книжки подсовывала.
«А вы, Роман, читали про Миклуху-Маклая? — как-то спросила она. — Вы же всё про путешествия журналы смотрите. Может быть, вам понравится». И протянула «Человека с Луны». Он прочитал. Они обсудили книжку. Именно с той книги и началась у них дружба.
«Вы мне, Елена прекрасная, ещё похожую книгу найдите», — попросил он, улыбаясь во весь рот. «У вас прямо талант библиотекаря. Сразу видите, кому что интересно». И продолжал осыпать девушку комплиментами. Надо сказать, похвала его шла от души. Он на самом деле видел в Вере только хорошее. А Вера, книжная душа, наконец разглядела в нём, как ей казалось, интересного собеседника, с которым можно поговорить по душам.
Сначала, как водится, разговоры крутились только вокруг прочитанных книг. При этом Роман хитрил, старался изо всех сил не выдать свою необразованность, не подавал виду, что о многом слышит в первый раз. А потом — больше. О чём только они не беседовали осенними и зимними вечерами в пустом читальном зале. По правде сказать, не таким уж популярным и многолюдным местом была эта библиотека. Прошли те времена, когда половину читального зала занимали молодые ребята, с удовольствием сидевшие за газетами и журналами до начала киносеанса. Постоянные читатели, по-настоящему увлечённые книголюбы, ходили днём. Ребятишек из школы приводили тоже в учебное время или сразу после уроков. И тогда тихий зал оглашался ребячьим гомоном, печатные издания на столах разбегались во все стороны под шустрыми детскими руками. Дети приходили целыми классами, болтали, смеялись. И в таких случаях Роман от греха подальше сразу уходил, чтобы вернуться вечером, когда Вера закончит работу и соберётся домой.
Особенно хорошо было Роману здесь в непогоду. Народу нет. Никто не идёт под дождём или в метель в библиотеку. За окном гудит буран или шуршит дождь, слышно, как кто-то шлёпает по лужам, а в библиотеке тепло, уютно потрескивают батареи центрального отопления, и они с Верой только вдвоём. Он наслаждался этим и, что греха таить, гордился. Самая красивая девушка их села. Вот она, рядом с ним. Если захотеть, можно взять её за руку, погладить русые волосы, а главное — можно сколько угодно смотреть на неё и любоваться плавными движениями её рук. Смотреть, как она говорит, как раздвигаются в улыбке её губы. Про большие серые глаза он хотел бы написать стихи, да только не умел. Всё это он глубоко, как ему казалось, чувствовал сердцем, а вот рассказать об этом не смог бы. Хоть умри.
— Вера, а пойдёмте в кино? — сказал он однажды, решившись. — Сегодня фильм привезли хороший.
Надо сказать, пока они говорили о книгах, Роман ещё мог сносно объясниться, но когда стало ясно, что надо как-то продвигаться в отношениях, он снова растерялся.
— Пойдёмте, — неожиданно быстро согласилась Вера. — Я видела афишу, очень хотелось посмотреть.
— Я тогда подойду ближе к началу, и вместе пойдём, — обрадовался парень.
После этого он по деревенским обычаям уже считался её законным провожатым. Вера никого, кроме Романа, толком не знала и знать не хотела. Она уже, оказывается, незаметно привыкла к нему.
«Ну ты, парень, доходишься, — беззлобно пеняла ему дома мать. — Гляди, намучаешься с ней. Всё сам будешь делать. Помяни моё слово. Тогда на меня не обижайся. Я тебя предупреждала. Нам в дом нужна двужильная баба, чтобы хозяйство вела, а не эта кукла с книжками».
«Мам, прекрати уже своё нытьё», — вяло огрызался Роман. — «Я всё равно женюсь. Ты меня знаешь».
Такие беззлобные перепалки продолжались у них до самой весны. Наконец, в один удачный момент Роман решился и спросил у Веры:
— А может, ты познакомишь меня уже со своими родителями? Моих ты всех знаешь. Тут в деревне люди на виду. А меня-то ты уже как облупленного изучила.
— С какими родителями, Роман? — удивилась Вера, и в её глазах мелькнула тень грусти. — Я же детдомовская. У меня вообще никого на свете нет. Ни родных, ни близких. Могу разве что с директором детского дома своим познакомить. Она чудесная женщина, была нам как мать. Я ей до сих пор письма пишу.
В глубине души Роман даже обрадовался такому повороту. Повезло, прости Господи. Никто не будет вмешиваться в их жизнь и командовать, никто не станет поперёк дороги. Хватит с него и родной матери — учит и учит, вся извелась уже.
Мать, на удивление, спокойно восприняла его решение жениться, когда узнала, что будущая невестка — круглая сирота.
— Оно и к лучшему, — сказала она задумчиво. — Наша будет, по-нашему и жить ей.
Но Роман сразу же заявил:
— Ну уж нет, жить мы будем отдельно. С тобой каши не сваришь. Ты своими нравоучениями нам покоя не дашь. Так что прости-прощай. Придём, поможем, только позови. Но в одном доме жить старикам и молодым не надо.
— Ах вот ты как, сыночек, — запричитала мать. — Что же мы на улицу вас выгоняем, что ли? Испокон веков невесту в дом отца мужа приводили.
— Я договорился с председателем, — твёрдо ответил Роман. — Там возле правления дом пустует. Помнишь? Нам его дадут на первое время. Потихоньку выкупим у колхоза.
— Ну, дом хороший, — смирилась мать, вздыхая. — Только мать не забывайте. Слышишь меня, сынок?
С милым рай и в шалаше, а их «шалаш» оказался справным домом в самом центре села. До матери рукой подать — забежать, забор подправить или полы протереть. Библиотека рядом. Молодые прожили три года без особых забот и горя. Жили вроде бы дружно, причин для ссор не возникало. Чего ещё желать? Разве что ребёночка для полноты счастья.
Вот это как раз и стало камнем преткновения. Вера забеременела. Она ходила с сияющими глазами и тихо радовалась предстоящему счастью, представляя, как будет воспитывать малыша. Но оказалось, что Роман совсем не мечтал о детях.
— Давай, Вера, поживём для себя, — предложил он как-то вечером. — Зачем нам сейчас ребёнок? Мы же ещё совсем молодые.
— Ты что? — изумилась Вера, не веря своим ушам. — Как это — зачем? Ребёнок — это же самое главное в жизни!
— Да успеешь ты ещё сто раз родить, — с досадой отмахнулся муж. — Сейчас он тебя по рукам и ногам свяжет. Давай, я договорюсь, сходишь на аборт. Пять минут — и ты свободна. Представляешь?
— Нет, — отрезала Вера твёрдо, и её голос не дрогнул. — Ни за что. У меня никогда не было семьи. Я хочу настоящую, полную семью, чтобы у моего сына или дочери были и отец, и мать, и бабушка, и вся родня, чтобы было кому помогать.
Сказалось детдомовское прошлое — отсутствие родных, привычка полагаться только на себя, — да и неизвестная наследственность дала о себе знать. К тому же всё девять месяцев, пока она носила ребёнка, её не покидало подавленное настроение. Вере было тяжело. Беременность протекала с осложнениями, её несколько раз клали в больницу на сохранение.
Роман впал в тоску. Привычный, размеренный уклад жизни грозил рухнуть. Вместо спокойного существования в своё удовольствие придётся слушать всю ночь плач младенца, что-то делать для него, заботиться. Вера теперь и вовсе перестанет принадлежать ему. Уже сейчас, только ещё в преддверии этих хлопот, он страдал так, что мало никому не покажется. Ходил неухоженный, голодный. Раньше жена после бани вешала ему на стульчик выглаженное бельё, вплоть до майки, и даже носки гладила. А теперь помылся в субботу в бане у матери — еле нашёл в шкафу нужную одежду, носков не нашёл. Пришлось самому стирать грязные и ждать, пока высохнут. Обедать, конечно, ходил к матери. Не те разносолы, какими его Вера баловала, но всё же домашняя еда, нормальная — на ней вырос, и ничего ему не сделалось. Но хотелось красивых, полезных для желудка блюд. Роман уже привык к разнообразию, а у матери какое меню? Щи да картошка в трёх видах: жареная, варёная да печёная.
Он и спать бы оставался у матери. Но уж больно много она говорила. Роман уставал от старческого занудства, как он это называл. Скучно было дома, неуютно. Словом не с кем перемолвиться. Полы стали грязными, на столах и полках — пыль. Хозяйка-то уже две недели лежит в роддоме.
Наконец долгожданный ребёнок родился. Долгожданным он был, конечно, для матери, а молодой папаша побаивался даже дня выписки. Боялся он и взять сына на руки, и нести его тоже страшился. Вера, правда, посмеялась для приличия: «Дикарь, не привык ещё», — хотела превратить всё в шутку, но в душе затаила обиду на мужа. Чувство усилилось, когда она вошла в дом и увидела царивший там беспорядок. Хорошо ещё, что перед самой выпиской соседка, тётя Глаша, догадалась кликнуть молодку с той стороны улицы и приказала ей хоть полы у Романа протереть. Этого Вера так и не узнала. Она подумала, что Роман постарался. А тётя Глаша была не из тех, кто собой гордится да тень на плетень наводит. Пусть молодые живут, авось наладят свою жизнь. Она видела, что Роман ходит как в воду опущенный и с тех самых пор, как Вера легла на сохранение, дома почти не бывает и запустил хозяйство.
Начались бессонные ночи. У малыша случались, как водится, колики, и он не давал покоя родителям. Приходила свекровь. Вместо того чтобы повозиться с внуком и дать мамочке хотя бы полчаса полноценного сна, она начинала поучать сына и сноху:
— Не умеете вы, молодёжь, жить. Вот я у своей маменьки...
И начинала пересказывать половину своего жизненного пути. Роман не выдерживал.
— Хватит тебе, мать, нас воспитывать, — раздражённо бросал он. — Нам бы поспать хоть полчаса без перерыва, а ты нам доклады зачитываешь.
— Вот так ты мать родную почитаешь? — возмущалась мать и уходила, хлопнув дверью.
В следующий её приход всё повторялось. Роман находил любые причины, чтобы возвращаться домой как можно позже. Иногда по пути с работы он заходил к матери, там ужинал и успевал часа полтора хорошо поспать в своей старой комнате.
— Сегодня я, Вера, настоящий герой, — рассказывал он жене, придя домой поздним вечером. — Сверху ручку делал в кабинете председателя. Сам попросил меня одного, никому другому не доверил.
Вера верила. Теперь он привык, что её можно легко обмануть, и врал так же свободно, как дышал. Порой приходил домой выпивши.
— Верок, ты меня извини, — говорил он, неловко разуваясь в прихожей. — Сегодня у Илюхи день рождения был, понимаешь? Ну как не поздравить друга? Вместе работаем, можно сказать, друган. Ты же знаешь, электрик два раза ошибается. Первый раз — при выборе профессии, второй раз — когда путает фазу, — и он изображал пьяный смех, довольный своей шуткой.
— Ложись спать лучше, — терпеливо говорила жена, стараясь не показывать обиду. — Ребёнка напугаешь своим видом.
— Ребёнка, ребёнка, — бормотал «счастливый» отец, с трудом попадая ногой в тапок. — Ты всё о ребёнке только и думаешь. А я уже совсем не в счёт, да?
Вера глотала слёзы. Днём и ночью сын был полностью на её попечении. Ни родных, ни близких, ни друзей рядом. Спасибо, баба Глаша иногда помогала, когда Вера выбивалась из сил совсем.
— Вот зараза, эта твоя свекровь, — ругала баба Глаша бесцеремонную Колину бабку, укачивая малыша. — Внука родного не может в баньке попарить, повозиться с ним. А ведь Коленька наш вон какой красавчик вырос, что твой ангелок.
И она принялась качать малыша и басовито напевать ему колыбельную. Вера тем временем успевала сбегать в магазин, похлопотать по дому и в огороде. Как-то так получилось, что все дела по хозяйству она постепенно взяла на себя, а Роман совсем перестал в них участвовать. Постепенно он привык, что у него теперь есть сын, но полюбить мальчика так и не смог. Странное дело. Роман когда-то по-настоящему любил Веру, как ему самому казалось. Он рвался быть с ней постоянно, любовался её красотой, даже заботился о жене, как умел. Дарил подарки. Например, Вера с особенной теплотой вспоминала розовое шёлковое платье, которое он привёз ей из областного центра. Она помнила тот летний день в начале их совместной жизни.
«Гляди-ка, что я тебе отхватил в универмаге», — крикнул он выглянувшей в окно жене, когда подъехал с приятелем на мотоцикле к дому. «Даром что в командировке был, про жену-красавицу не забывал. Сто баб на это платье смотрело, чуть не подрались, а я урвал». И прямо на улице развернул это платье невиданной красоты. Вера только ахала и обнимала своего Романа. Позаботился он и о жилье, да и в доме поначалу всё обустраивал. Нельзя сказать, что он был никудышным лодырем или пьяницей. В колхозе его считали сообразительным и совсем не ленивым электриком. Да и к матери он часто захаживал: то крышу починить, то забор подправить. Но когда родился Коля, что-то в Романе надломилось. Ревность к собственному сыну пересилила его любовь к жене. Правда, особой душевностью Роман и прежде не отличался. Дружбу ни с кем по-настоящему не водил. Это только жене он говорил, что сидит с друзьями. На самом деле он был настолько занят собой, что для других у него не оставалось ни интереса, ни времени. Вера замечала за ним какое-то чисто материнское, недоброе отношение к людям. Он видел в первую очередь недостатки, а не достоинства.
Когда сынок начал делать первые шаги и слюняво улыбаться отцу, Роман вроде бы воспрял духом, брал малыша на руки, даже играл с ним.
— Сынок-то у нас, смотри, — горделиво говорил он жене. — Настоящий мужик растёт. Вырос уже, и нечего с ним сюсюкаться.
Сказал и сглазил.
Приезд парка развлечений был для их деревни редкой удачей. Почти всё село там побывало, только самые ленивые или бедные не съездили на качели-карусели. Пятилетний Коля просто бредил этой поездкой. Он с вечера никак не мог уснуть, переживал, как бы мама не проспала.
Субботним утром Вера разбудила своих мужчин рано.
— Вставайте, лентяи! — весело крикнула она. — Автобус без нас уедет.
— Ура! Как попадём в город! — закричал Коленька, подпрыгивая на кровати. — В город поедем, на каруселях кататься! Пап, вставай скорее!
И он принялся тормошить отца, который лениво потягивался в постели, не желая просыпаться.
— Да встаю, встаю, — проворчал Роман, как всегда недовольный. — И чего вам дома не сидится? Придумали в такую жару в город тащиться. Там небось асфальт от жары плавится.
В автобусе Коля то и дело приставал к маме:
— Мам, а далеко ещё? А они не уедут в другой город без нас?
— Нет, не уедут, Коленька, — улыбалась Вера, поглаживая его по голове. — Сейчас, скоро приедем. Никуда твои качели от нас не денутся.
Продолжение :