Игорь вытащил тяжёлую сумку из пыльного, пропахшего бензином автобуса. Он сам, его потрёпанная жизнью сумка и всё нутро этого старого ЛиАЗа — воздух в нём казался густым от выхлопных газов и раскалённой пыли — вызывали одно желание: поскорее отмыться от липкой грязи. Ступеньки автобуса были усеяны шелухой от семечек и мелким мусором. Стащив по ним сумку, Игорь — нет, Роман, — с брезгливым выражением лица легонько пнул её в толстый бок, по привычке отряхивая ладони и вытирая их о штанины.
«Ну и жара в этом году стоит», — подумал он, оглядываясь. Пассажиры в салоне обливались потом. В тесном пространстве через открытый люк задувал слабый ветерок, пусть смешанный с тошнотворным запахом бензинового перегара, но хоть немного освежавший разгорячённые лица. Здесь же, посреди огромного поля, где возвышался лишь одинокий дорожный знак с надписью «Верхние Столбцы», дышать было совершенно нечем. Жара стояла невыносимая, и в лицо бил горячий, сухой запах выгоревшей на солнце травы, на поле уже кое-где проступали некрасивые проплешины. Пожухлая, желтеющая трава и жалкие кустики вдоль обочины выглядели такими же неуютными и неопрятными, как и только что уехавший автобус, который сейчас медленно исчезал в клубах поднятой им пыли.
«Вот она, родная сторонка, — с невесёлой усмешкой подумал Роман. — Знакомое и одновременно такое забытое место». Что греха таить, выглядело оно довольно убого. Его родное село виднелось там, на взгорке, но до него нужно было тащить тяжеленную сумку ещё полтора километра. Он так мечтал скорее сюда попасть, и вот, пожалуйста, — ничего внутри не ёкнуло, ничего не потянуло за душу. После всего, что он повидал за прошедшие годы, Роману был совершенно неинтересен и этот унылый пейзаж, и вид деревенских улочек, которые спускались сверху вниз и отсюда просматривались как на ладони. Человек он был практичный: вместо того чтобы предаваться воспоминаниям о несбывшихся мечтах, лучше подумать, где остановиться. Идти сразу к Лёне он опасался — мало ли, вдруг тот не обрадуется нежданному гостю.
Роман двинулся по просёлочной дорожке, которая вела в центр села. Там жила его троюродная сестра. Они не виделись уже лет десять, если не больше. Да и особой дружбы между ними никогда не водилось. Но сестра всё-таки, может, и пустит на постой. Хорошо ещё, что Зоя недолюбливала его жену, бывшую Веру, — авось это сыграет ему на руку.
Старуху, которая медленно шла навстречу, Роман узнал сразу. Высокая, грузная фигура приближалась с противоположного конца улицы, тяжело опираясь на палку и прихрамывая сразу на обе ноги. Такую ни с кем не спутаешь. Это была их бывшая соседка, гроза всей деревни — строгая, но справедливая Глафира Кузьминична. Всю жизнь проработав заведующей молочно-товарной фермой, она привыкла громовым голосом отдавать приказы дояркам и вечно полупьяным скотникам. А ещё она славилась тем, что не боялась ни начальства, никого на свете и всегда говорила людям в лицо всё, что о них думает. А думала она по-колхозному, по-хозяйски, главным для неё была справедливость. Такой уж у Глафиры сложилась жизненная установка. Мужа у неё не было, так и жила одна, принимая чужие горести и беды, словно свои собственные. Мужеподобная, с зычным голосом, она была истинной матерью-командиршей.
Баба Глаша, казалось, ничуть не изменилась. «Вот это кремень!» — усмехнулся про себя Роман и весело крикнул бывшей соседке:
— О, баб Глаша, здорово! Ещё не померла, никак?
— А с чего это мне помирать, скажи на милость? — неприветливо проквохтала в ответ баба Глаша. — Мне государство ещё на одну жизнь пенсию должно. А ты чей такой весёлый будешь? Не признаю я тебя что-то.
— Да ты чего, баб Глаша! Своих не узнаёшь? — Роман расплылся в улыбке. — Роман я, сосед твой.
— Вон оно как... — протянула старуха без тени радушия. — Приехал, значит. Явился, не запылился.
По всему было видно, что баба Глаша ни капли не рада этой встрече. Она нахмурилась и исподлобья оглядела городского «красавца».
— Ну да, явился, — бодро продолжал Роман, стараясь не замечать её неприязни. — Сколько можно по чужим сторонам мотаться? Пора и в родных краях жизнь налаживать.
Однако старуха и прежде славилась железным характером, а с годами, видимо, стала ещё более суровой. Её не так-то просто было разжалобить или расположить к себе.
— Вот и мотался бы себе дальше, — отрезала она жёстко. — А сюда бы и не заглядывал вовсе. Нечего тебе тут красоваться. Ишь, вышагивает, как гоголь. А Вера-то с дитём где? Тьфу на тебя!
Бабка махнула рукой и с презрением сплюнула в его сторону.
— Езжай-ка ты обратно, на свою чужбину. Видать, хорошо тебе там жилось, если за столько лет сына родного ни разу не навестил. Бессовестный!
И она зашагала дальше по своим делам, продолжая что-то сердито бормотать себе под нос и осыпать его всяческими ругательствами.
Как бы Роман ни готовил себя к разным вариантам развития событий по возвращении, к такому повороту он был совершенно не готов. Приятного, конечно, мало. Чёрт бы побрал эту бабу Глашу, которая выскочила как раз в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал. Всё настроение испортила. Роман никогда с ней и раньше не ладил.
Роман крякнул и зашагал дальше. Поначалу он почти волочил свою тяжёлую сумку на подъём в гору. Но чем ближе он подходил к цели, тем выше вскидывал голову, тем упруже становилась его походка, а сумку он понёс так, словно она была набита пухом. Мужчина изо всех сил старался выглядеть молодцом. «Всё у меня отлично, и дела в порядке, и настроение просто замечательное», — словно кричал весь его бравый вид. Широкая улыбка, которую он изобразил на лице, больше походила на маску счастливого и довольного жизнью человека.
Улица, по которой он шёл, спустя долгие годы отсутствия казалась ему более узкой и невзрачной, чем в далёком детстве. Однако в палисадниках по-прежнему буйно цвели высокие золотые шары и мальвы — те самые нехитрые цветы, которые были знакомыми с детства атрибутами его родной деревни. И тут в душе у Романа что-то неожиданно всколыхнулось. Точно такой же палисадник был и у его родного дома, когда он, семилетний мальчишка, впервые пошёл в первый класс. Именно такой букет из золотых шаров он тогда держал в своих тощих руках и, смущаясь, протянул красивой и строгой Валентине Петровне. Жила-была на свете учительница, которую тринадцать первоклашек обожали всем сердцем. Они ловили каждое её слово, а на переменках старались подобраться как можно ближе к её столу, чтобы вдохнуть чудесный аромат её волос. Для деревенских ребятишек, которые мылись серым хозяйственным мылом раз в неделю, в банный субботний день, он пах каким-то божественным туалетным мылом. Этот запах воплощал в себе и далёкий город, откуда после института приехала Валентина Петровна, и их собственное туманное, но такое прекрасное будущее, как и сама юная учительница.
Роман вспомнил свои первые пятёрки, которыми так гордился, и своих озорных друзей. Он всегда стремился быть одним из лучших: не в учёбе, так в спорте. Не задавался спорт — значит, он должен был побеждать хотя бы в танцах или в шашках. Но вот уехала Валентина Петровна, и учёба сразу стала неинтересной. Физрук, который работал в их школе почасовиком, женился и перестал приезжать на своём тарахтящем мотоцикле из районного центра. Роман забросил спорт. Шашки... Ну, в шашки он и сейчас мог сходу обыграть десяток хороших соперников. Только какой в этом толк? Как-то слишком быстро у него пропадал интерес ко всему. Он перегорал, едва добивался даже маленького успеха.
Так случилось и с Верой. Пока он за ней ухаживал, он выбивался из сил, старался как умел, как было принято в их местности. Вера считалась чуть ли не первой красавицей, и завоевать её значило для Романа одержать очередную победу. Он добился своего, старался. Он шёл и с удовольствием вспоминал свою молодость, которая в родной деревне задалась на славу, что и говорить. А потом что-то пошло не так, жизнь не заладилась, и его понесло куда-то в сторону. Намечтал себе большое будущее, соблазны, опять же...
Вот и дом сестры. Наличники покрашены голубеньким и белым, в палисаднике, по обычаю, цветы. Везде порядок. Зоины родители всегда жили справно и были прекрасными хозяевами. Значит, и Зоя пошла в них — настоящая домовладелица. А может, она давно уже замужем? Может, и дети у неё есть? Что ж, родная кровь — не водица. Потерпит Роман какое-то время и мужа сестрицы, и её ребятишек. Что поделаешь — родня всё-таки. Сказано же: родная кровь. Роман приосанился, одёрнул себя и открыл калитку.
— Здорово живёте? — широко улыбнулся он молодой ещё, но уже полноватой женщине, стоявшей у крыльца. — Принимай гостя, сеструха.
Зоя встретила его каким-то растерянным и одновременно недоверчивым взглядом. Вот уж кого она никак не ожидала увидеть на пороге собственного дома. Не ожидала и, честно говоря, совсем не хотела видеть.
— Какими судьбами, Роман? — нехотя протянула она руку для приветствия, когда он шагнул к ней обниматься. — Что это тебя к нам занесло?
— Ну как же, родные места, — повторил он свою, словно заученную наспех, фразу, которая звучала как оправдание за свой внезапный приезд. — Надо ведь жизнь налаживать. Годы-то идут.
— Ну заходи, раз уж приехал, — сухо ответила Зоя.
Она тоже смотрела на брата без всякого радушия, но всё же прошла вперёд, открывая ему дверь в дом.
В избе было чисто и светло, как всегда. Роман помнил этот уют в Зоином доме. Всё было исправным, ничто не нуждалось в ремонте, не было видно никакой разрухи или следа бабьей беспомощной руки. Он приметил это сразу, натренированным деревенским взглядом. Ага. Вот и портрет Зои с каким-то красивым кудрявым мужчиной висит на стене, рядом с родительскими фотографиями.
— Это кто, мужик твой? — бесцеремонно указал он на него пальцем. — Красавец. Давно живёте?
— А он что, на работе сейчас, — сухо ответила сестра, не удостоив его прямым ответом. — Сколько надо, столько и живём. На вахте он, по месяцу пропадает.
Роман, которого слегка расстроило известие о существовании Зоиного мужа, тем не менее сразу воспрянул духом.
— Зоя, я тут поживу у тебя первое время, — заявил он как можно более непринуждённо. — А то, сам понимаешь, неизвестно ещё, как там всё обернётся, — он неопределённо махнул рукой куда-то в сторону.
— А ты что ж, к Вере надумал идти? — изумлённо всплеснула руками Зоя, и её лицо исказилось от возмущения. — Не знаю, Роман, скажу тебе прямо: подло ты поступил. Если бы кто мне такое сделал, я бы к такому человеку и на пушечный выстрел не подошла.
Возмущение было написано на лице женщины. Она даже отвернулась к окну, словно не в силах больше смотреть на брата. Ни поесть, ни чаю попить она ему не предложила.
— Пару дней поживёшь, так и быть, — произнесла Зоя, не оборачиваясь, голосом, не терпящим возражений. — А там уж я тебе не друг и не советчик, сам понимаешь. Такое, что ты сотворил, никому не позволено, — и она резко развернулась и прямо взглянула брату в лицо, ожидая ответа.
— Зоя, ну ты-то зачем? Что же я, по-твоему, должен был свою жизнь погубить? — Роман тяжело вздохнул. Меньше всего на свете ему сейчас были нужны нотации от троюродной сестры, которую он почти не знал.
Зоя неожиданно рассмеялась, но в смехе её не было ни капли веселья.
— Ну что там, не пришёлся ко двору в чужих краях? Решил снова мужем и отцом заделаться?
— Так я и есть муж и отец, — горячо возразил Роман, начиная заводиться. — А что было, то быльём поросло. Я теперь не мальчишка, небось, жизнь повидал, людей разных, поскитался по свету. Цену-то настоящей жизни понимаю, Зоя, — он сам не ожидал, что упрёки сестры заденут его так глубоко. — Чего переливать из пустого в порожнее? Сейчас уже прошлого не изменишь, а у меня, между прочим, большие планы. Я, Зоя, много чего хорошего задумал. Тем более слышал, что у Веры сейчас дела идут очень и очень неплохо.
Зоя, которая с явной усмешкой слушала его страстные излияния, не сдержалась и перебила:
— Ага, вот оно что! Так вот почему ты вернулся, Роман? Котик на маслице облизывается? Ну да, конечно, — в её голосе зазвенел металл. — У Веры сейчас всё просто отлично. И Колю она вылечила, и новый дом поставила, и от кавалеров у неё отбоя нет. Так что, думаю, обломаться тебе придётся. Ты же не знаешь, как Вера меня умоляла, как по земле валялась, ноги мне целовала, лишь бы ты её не бросал, лишь бы с тобой помирилась. Конечно, она тебе поверила тогда, простота деревенская. Замуж вышла, жить хорошо собиралась. Сына вот родила тебе, дурню.
Зоя вытирала навернувшиеся на глаза слёзы, живо вспомнив всё пережитое за Веру и маленького Колю.
— Да хватит тебе меня корить уже, сестрёнка, — как можно миролюбивее произнёс Роман, стараясь унять её гнев. — Я несколько деньков у тебя побуду, осмотрюсь, приду в себя. Вот увидишь, Вера от счастья взорвётся, когда узнает, что я решил к ним вернуться.
— Ага, конечно, — фыркнула Зоя, не скрывая своего скептицизма.
— Вера, она добрая, — Роман криво усмехнулся, пытаясь убедить в первую очередь самого себя. — Она точно мне обрадуется.
— Дура только последняя может тебе обрадоваться, — отрезала Зоя, сверля его сердитым взглядом. — Подлый ты всё-таки, Роман, вот хоть как оправдывайся. Самый настоящий подлец. Не мужик ты, вот что я тебе скажу.
— Ну, это мы ещё посмотрим, кто есть кто, — возразил Роман, всё ещё хорохорясь. — Я там тоже не последним человеком был. Я на стройке, знаешь, как трудился? Вон, спроси хоть у кого. Я так пахал — ого-го!
Зое не у кого было о нём расспрашивать, да и не было у неё ни малейшего желания это делать. Она прекрасно понимала, с кем имеет дело. Роман врал и сам себя обманывал, как всегда. Казалось, он уговаривал самого себя поверить в собственные слова, протестовал, а потом снова возвращался к своим убеждениям.
— Ты же, Зоя, помнишь, я на все руки мастер, — не унимался он, всё больше распаляясь. — Мне только захотеть, и я всё смогу. Главное — цель себе поставить. А если цель есть, то я уж её добьюсь, уж я такой человек.
Роман украдкой поглядывал на сестру и старался не замечать её осуждающего, чисто по-бабьи жалостливого взгляда. И непонятно было: то ли Зоя на самом деле его хоть немножко жалеет, то ли просто сокрушается о том, что такой человек приходится ей роднёй. Троюродный, да, но всё же брат.
— Ой-ой-ой, Емеля, твоя неделя, — с полупрезрительной улыбкой произнесла Зоя, качая головой.
И он снова притворился, что не расслышал её слов. Но на самом деле прекрасно расслышал, просто не поверил своей глупой сестрёнке, которая, деревенщина, что она может понимать в таких целеустремлённых и ищущих людях, как он. Ему было наплевать на Зоино мнение.
За стол сестра его всё-таки посадила: нарезала свежего сала, согрела суп, принесла полный стол всякой зелени с огорода. Роман с наслаждением уплетал пузатые огурцы, только что сорванные с грядки, помидоры, потрескавшиеся от собственной спелости, хрустящие стебли лука и наперебой нахваливал сестру.
— Ну, Зоя, ты вся в мать пошла, — говорил он с набитым ртом. — Тётя Нина всю жизнь слыла отличной огородницей, не зря она в овощеводстве в колхозе столько лет проработала. Такие помидоры даже у моей мамки не росли, хоть и рассада у неё была тёти Нины. А ты — настоящая хозяюшка.
Зоя, совершенно равнодушная к его лести, сидела пригорюнившись. Её лицо так и не посветлело.
— Что, в городах так не кормят, что ли? — не сбавляя насмешливого тона, спросила она.
— Да я как уехал, сроду такого сала и таких огурчиков не ел, — беспечно проговорил Роман, жуя. — Родная земля, она всегда урожайная.
Понемногу сестра начала оттаивать.
— Не нашёл ты, Роман, счастья в дальних краях, значит, — она удовлетворённо вздохнула, словно подтвердив свои собственные догадки. — Вера твоя вот тоже уезжала куда-то, да тоже не прижилась.
— Как уехала? Куда? — Роман поперхнулся и вытаращил глаза на Зою. Он замер на месте с огурцом в одной руке и ложкой в другой.
— Да жуй ты спокойно, не подавись! — с досадой воскликнула Зоя, заметив его замешательство. — Вернулась она потом. Слухи ходили разные, но толком никто ничего не знает. Ты-то укатил, хвост трубой, а Вера словно душой заболела: и из дома не выходила толком, и ни с кем не общалась. Жила взаперти, а потом и вовсе уехала. Пять лет о ней ни слуху ни духу не было. Уже и забывать её стали. А она возьми и вернись. Вернулась через пять лет в вашу старую халупу и сразу же принялась новый дом на участке строить.
Роман ошарашенно молчал, всё ещё сжимая в руке огурец.
— Как это — новый дом? — наконец изумлённо переспросил он.
— Вот так просто. Живёт с Колей в старом, а рядышком большой строит — настоящие хоромы, залюбуешься. Строителей откуда-то издалека наняла, всё неместные. Наши бы хоть что-то разузнали да рассказали. А эти смуглые и по-нашему не говорят толком. Молдоване, что ли? Они прямо там у Веры и живут, обустроились в предбаннике.
— Неужели и правда никто ничего не знает? — переспрашивал Роман, не веря своим ушам.
— Вот представь себе, нет, — пожала плечами Зоя. — Народ первое время с ума сходил: где она всё это время была? Откуда у неё такие деньжищи? Как она умудрилась столько собрать? Пытались расспрашивать, только она ничего не говорит. И за хлебом не ходит, чем кормит своих работников — загадка. В местные магазины она редко заглядывает, в основном в город ездит.
Продолжение :