Тридцать семь ступеней. Вера знала каждую, но сегодняшние тридцать семь дались иначе. Потому что на площадке третьего этажа сидел человек, которого она не видела двадцать восемь лет.
Он сидел прямо на ступеньках, привалившись спиной к стене, и тяжело дышал. Старое пальто с каракулевым воротником расстегнуто, руки с набухшими венами лежат на коленях. Вера остановилась на полпролёта ниже. Сумка с продуктами оттягивала левое плечо. Лампочка на втором горела вполнакала, и лицо сидящего казалось серым, почти неживым.
Она хотела обойти его молча. Мало ли кто в подъезде. Но он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. И Вера замерла.
Этот взгляд она помнила. Не сам взгляд, а манеру смотреть чуть исподлобья, будто извиняясь за то, что вообще существует на свете. Так смотрел отец Владимира. Николай Степанович.
Вера открыла рот и не сказала ни слова. Пальцы сами сжали ручку сумки. Тридцать семь ступеней каждый день. Уже двенадцать лет она живёт на пятом этаже без лифта. И вот сегодня.
– Вы меня не узнали? – спросил он тихо.
Голос сел, как у человека, который долго молчал или много говорил шёпотом. В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой из подвала. Вера переложила сумку в другую руку.
– Узнала. Зачем вы здесь?
Она сама удивилась, как спокойно прозвучал вопрос. Внутри всё дрожало. Хотелось развернуться и уйти вниз, на улицу, куда угодно, только не стоять здесь, глядя на человека из прошлого, которое она двадцать восемь лет старалась не вспоминать.
Николай Степанович медленно встал. Ростом он был высок, но сейчас сутулился так, что казался одного с ней роста. Пальто висело мешком на плечах.
– Я к вам. Простите, что вот так, на лестнице. Подниматься мне тяжело. Пятый этаж без лифта в мои годы – целое дело. Хотел позвонить, да ваш домофон не работает.
Вера кивнула. Домофон действительно сломался ещё в марте.
– И что вам нужно? – повторила она.
Он не ответил сразу. Смотрел на неё и молчал. Потом перевёл взгляд на ступеньки, ведущие вверх.
– Может, разрешите подняться? Не на площадке же разговаривать. Или здесь?
И вдруг Вера подумала, что стоять на третьем этаже с сумкой, в которой лежит десяток яиц и пачка гречки, и обсуждать что-то из жизни, которой больше не существует, – это именно то, чего она заслуживает за все годы молчания. Но сказала другое.
– Поднимайтесь.
Она пошла первой. Он следом. Ступеньки скрипели под его ногами иначе, чем под её, тяжелее. На четвёртом этаже он остановился перевести дух. Вера ждала, не оборачиваясь. Слушала его дыхание. Вспомнила, как Владимир когда-то взбегал на пятый этаж за минуту. Они были молодыми. Ей восемнадцать, ему двадцать четыре.
На пятом она открыла дверь и пропустила его вперёд. Он вошёл неуверенно, оглядывая прихожую. Коридор узкий, на вешалке её пальто и старая куртка, которую она надевала выносить мусор. Пахло пылью и чуть-чуть мятой, потому что утром Вера заваривала чай.
– Разувайтесь, – сказала она и прошла на кухню, не дожидаясь ответа.
Поставила чайник. Достала из шкафа две кружки. Одна с отбитой ручкой, её любимая, вторая обычная, белая. За окном темнело. Окна выходили во двор, и был виден кусок соседнего дома с освещёнными окнами. Вера смотрела на чужие окна и не оборачивалась, пока не услышала его шаги.
Николай Степанович вошёл на кухню и сел на табурет у двери. Пальто он снял и остался в старом свитере, который был ему явно велик. Руки положил на стол, переплетя пальцы.
– Я долго вас искал, Вера, – начал он. – После того, как всё случилось, вы уехали из города. Ни адреса, ни телефона. Только недавно одна знакомая сказала, что видела вас здесь. Я и приехал.
Чайник закипел и выключился. Вера разлила кипяток по кружкам, бросила в каждую по пакетику мяты. Села напротив.
– И зачем? Прошло двадцать восемь лет, Николай Степанович. Я не хочу ничего вспоминать.
Он помолчал. Покрутил кружку в ладонях, но пить не стал.
– Я понимаю. И не просил бы, если бы не Володя.
Имя сына он произнёс так, будто оно само вырвалось. Вера сжала кружку обеими руками. Тепло обожгло ладони.
– Что с ним?
– Он очень плох. Врачи говорят, времени осталось немного. И он хочет увидеть вас. Поговорить.
Вера молчала. В кухне тикали часы. За стеной у соседей работал телевизор, слышался приглушённый смех. Она смотрела в свою кружку, на плавающий пакетик мяты, и не видела ничего.
– Я не могу, – сказала она наконец. – Не сейчас. Не после стольких лет.
Николай Степанович кивнул, будто ожидал этого ответа.
– Я знаю, что он перед вами виноват. Мы все виноваты. Я тогда не вмешался, думал, молодые сами разберутся. А потом было поздно. Вы уехали, он женился на той, кого выбрала его мать. И жизнь пошла кувырком. И у него, и у вас, наверное, тоже.
Вера подняла глаза. Ей хотелось сказать, что её жизнь сложилась. Что у неё всё хорошо. Но слова застревали в горле. Она жила одна двенадцать лет. Работа, дом, редкие встречи с подругами. Раз в год ездила к морю. И каждую осень, когда начинались дожди, почему-то вспоминала Владимира. Не специально. Просто всплывало в памяти: как они гуляли под ливнем и смеялись, что промокли до нитки. Или как он приносил ей полевые цветы, которые рвал по дороге.
– Я не держу зла, – сказала Вера. – Просто это было давно. Зачем ворошить?
– Он хочет попросить прощения. Не знаю, что именно он вам скажет. Но я обещал, что найду вас и передам его просьбу. А решать вам.
Николай Степанович допил чай и встал.
– Я пойду. Спасибо, что выслушали. Если надумаете, вот мой телефон. Он положил на стол сложенный листок бумаги. – Мы остановились у родственников на соседней улице. Пробудем ещё дня три.
Вера проводила его до двери. Он обулся, накинул пальто и вышел на площадку. Лампочка на пятом не горела, и его фигура сразу утонула в темноте.
– Вы не закрывайте пока, – попросил он. – Я медленно спускаюсь. Посвечу телефоном.
И он начал спускаться, держась за перила. Вера стояла в дверях и слушала его шаги. Семнадцать ступеней до четвёртого. Потом ещё двадцать до третьего. Она знала каждую. Знала, где скрипит половица, где отбит угол плитки.
Шаги стихли. Хлопнула подъездная дверь внизу. Вера закрыла дверь и вернулась на кухню. На столе стояли две пустые кружки и лежал сложенный листок. Она не стала его разворачивать. Села и долго смотрела в тёмное окно.
Она не знала, что вечером ей придётся спуститься ещё раз. И это будет самый трудный спуск в её жизни.
Вера попыталась заняться обычными делами. Разобрала сумку, убрала продукты в холодильник. Гречку пересыпала в банку. Яйца аккуратно сложила в лоток. Руки делали привычную работу, а мысли крутились вокруг одного и того же.
Владимир. Володя.
Она не вспоминала его лицо специально. Но сейчас оно встало перед глазами так ясно, будто они расстались вчера. Светлые волосы, чуть вьющиеся на висках. Глаза серые, смеющиеся. И родинка на левой щеке, которую она всегда находила взглядом, когда он улыбался.
Их история была простой и банальной. Встретились в институте. Она на первом курсе, он на последнем. Любовь, планы, разговоры о свадьбе. А потом его родители узнали, что Вера из простой семьи, без связей, без положения. И выбрали ему другую невесту. Дочь папиного сослуживца. Владимир сначала сопротивлялся. А потом сдался. Просто однажды сказал: «Прости, я не могу иначе. Мать слегла с сердцем, отец грозится отказаться от меня». И всё.
Вера уехала в другой город. Поступила в педагогический. Выучилась, стала работать. Вышла замуж за хорошего человека, который через десять лет встретил другую и ушёл, оставив ей эту квартиру на пятом этаже. Детей не было. И с тех пор она жила одна.
И вот теперь появляется Николай Степанович и говорит, что Владимир хочет её видеть. Спустя почти тридцать лет.
Зачем?
Вера взяла телефон. Развернула листок. На нём корявым почерком был написан номер. Она смотрела на цифры и не решалась набрать.
Часы показывали половину десятого вечера. За окном совсем стемнело. Вера встала, надела тапки и вышла на лестничную площадку. Лампочка по-прежнему не горела. Она постояла немного, слушая тишину. Потом вернулась в квартиру, взяла ключи и, не раздумывая больше, вышла.
Лестница встретила её привычной прохладой. Вера начала спускаться. Ступенька за ступенькой. Она считала автоматически. Семнадцать до четвёртого. Двадцать до третьего. На третьем остановилась. Здесь несколько часов назад сидел Николай Степанович. Здесь начался этот странный вечер.
Она села на ту же ступеньку, где сидел он, и набрала номер.
Гудки шли долго. Вера уже хотела сбросить, когда услышала голос.
– Да?
Это был он. Не Николай Степанович. Голос моложе, хотя тоже уставший. Она узнала его сразу. За двадцать восемь лет голос не сильно изменился. Только стал глуше.
– Володя, – сказала она. – Это Вера.
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Вера подумала, связь прервалась.
– Вера, – повторил он наконец. – Ты позвонила. Я уже не надеялся.
– Отец приехал. Рассказал. Я долго думала и решила, что не смогу прийти. Но и не позвонить не могла.
Она говорила и смотрела на тёмные ступеньки, уходящие вниз. Где-то на первом этаже горел свет, и его отблеск чуть освещал пролёт.
– Я понимаю, – ответил Владимир. – Я не вправе просить тебя прийти. Просто хотел сказать то, что не сказал тогда. Что я был дураком. Что струсил. Что жил потом и жалел. И что ты была самым хорошим, что случилось в моей жизни.
Вера закрыла глаза. В подъезде пахло сыростью и ещё чем-то, напоминающим осеннюю листву. Хотя до осени было далеко.
– Я не держу на тебя зла, Володя. Давно уже не держу. Просто живу. И ты живи.
– Я постараюсь, – он усмехнулся. – Но врачи говорят, что мои старания тут не помогут.
– А ты не слушай врачей. Слушай себя.
Они помолчали.
– Спасибо, что позвонила, – сказал он. – Теперь мне легче.
– И мне, – ответила Вера. – Прощай, Володя.
– Прощай, Вера.
Она нажала отбой и осталась сидеть на ступеньках. Телефон в руке погас. В подъезде было тихо. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги соседей. А она всё сидела и смотрела в темноту.
Потом встала и пошла наверх. Обратный путь всегда казался длиннее. Тридцать семь ступеней вверх давались тяжелее, чем вниз. Вера поднималась медленно, держась за перила. На площадке между четвертым и пятым она остановилась. Ровно половина пути.
Она вспомнила, как в детстве бабушка говорила, что в доме без лифта люди дольше живут. Потому что каждый день тренируют сердце. И сейчас Вера чувствовала, как оно бьётся. Не быстро, но сильно. Живое.
Утром она проснулась рано. Солнце било в окно, заливая кухню светом. Вера умылась, оделась и вышла из квартиры. На площадке пятого этажа по-прежнему было темно, но на четвёртом уже горело солнце, проникая через окно лестничной клетки. Пылинки танцевали в луче. Пахло свежим утром и немного кофе из чьей-то открытой двери.
Она начала спускаться. На третьем этаже мелькнула мысль о вчерашнем. Но сегодня ступеньки казались другими. Не враждебными. Просто частью пути.
Вера вышла из подъезда. Двор был залит солнцем. На лавочке сидела соседка Галина в цветастом халате и грызла семечки.
– Куда это ты с утра пораньше? – спросила она, не переставая щёлкать.
– Прогуляться, – ответила Вера. – Погода хорошая.
Галина кивнула и отвернулась. А Вера пошла к калитке. У тротуара она остановилась. Можно было пойти налево, в сторону магазина, как обычно. Или направо, в сторону соседней улицы, где, возможно, ещё три дня будут гостить Николай Степанович и его сын.
Она постояла минуту. Потом повернула налево.
Вечером, когда Вера снова поднималась домой с пакетом молока и хлеба, она считала ступеньки. И на этот раз их было тридцать семь. Ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться на пятый этаж. И ровно столько, сколько она прожила лет, помня о человеке, которого сегодня отпустила.
На площадке пятого этажа лампочка всё ещё не горела. Но Вера знала дорогу наизусть. Она открыла дверь, вошла в квартиру и поставила чайник. За окном снова темнело. В соседних окнах загорался свет. И где-то там, за этими окнами, была жизнь, которую она выбрала сама. Не простая. Но своя.
Вера взяла свою любимую кружку с отбитой ручкой и улыбнулась. Чай пах мятой.