— Ты всё равно не уснёшь, — сказала женщина снизу.
Ирина вздрогнула. Она стояла на своём балконе уже десять минут, смотрела вниз, во двор-колодец, и не заметила, что соседка тоже вышла. Та стояла этажом ниже, в сиреневом халате, опершись на перила. Лица не разглядеть — только силуэт и белая кружка в руке.
— Простите, — ответила Ирина. — Я не поняла, вы мне?
— Тебе, — голос был спокойный, чуть хриплый. — Третью ночь не спишь. Я слышу, как ты ходишь.
Ирина замолчала. Ходила она бесшумно — босиком по линолеуму. Но стены в панельной девятиэтажке тонкие, а тишина в три ночи такая, что слышно, как сосед чихает за три этажа.
— Извините, — сказала она. — Не хотела мешать.
— Ты не мешаешь. Иди сюда, постой.
Это прозвучало не как приказ. Скорее как разрешение. Ирина посмотрела на часы — половина четвёртого. Спать всё равно не хотелось. Она оперлась на перила, и они стояли так несколько минут: две женщины в халатах, разделённые бетонной плитой, над пустым двором.
— Я Ирина, — сказала она наконец.
— А я знаю.
— Откуда?
Соседка не ответила. Только отпила из кружки, и пар поднялся вверх, к фонарю.
Ирина заметила её на балконе в третью ночь после того, как пришла с поминок. Но сейчас не было никаких поминок, потому что слово это запретное. Сказать иначе: после того дня, когда мать перестала отвечать на звонки.
Она жила здесь полгода после развода. Сняла однокомнатную на девятом этаже, потому что отсюда был виден двор-колодец и кусок неба. И потому что мать сказала: «Снимай, что подешевле, всё равно одной жить». Мать тогда звонила каждый день. Иногда по три раза.
— Как дела? — спрашивала мать.
— Нормально, — отвечала Ирина.
— А похудела? Голос какой-то…
— Нормально, мам.
— Ты бы перезвонила, когда время будет. Я волнуюсь.
Ирина перезванивала. Не всегда. Иногда забывала. Иногда думала: «Потом». Потом наступало завтра, потом мать звонила сама.
В последний раз мать позвонила в среду, в шесть вечера. Ирина мыла посуду, телефон лежал на столе. Она посмотрела на экран и не взяла трубку. Мать не оставила сообщение. Ирина решила перезвонить после ужина. Потом пришла подруга. Потом она забыла.
Утром позвонила тётя из Саратова: «Ирина, мама… сердце. Скорая не успела».
Ирина не помнила, как собирала вещи. Помнила только, что в поезде у неё тряслись руки и она трижды набирала мамин номер, хотя знала, что никто не ответит.
Соседка заговорила снова через два дня.
Ирина стояла на балконе, куталась в плед, хотя на улице было плюс пятнадцать. Она перестала чувствовать холод после того дня. Или, наоборот, чувствовала его всегда.
— Ты не виновата, — сказала соседка снизу.
Ирина не ответила. Она думала о другом — о работе, о том, что завтра сдавать отчёт, а она не спала четвёртую ночь.
— Не виновата, что не перезвонила, — повторила соседка.
Ирина замерла. Она никому не рассказывала про тот звонок. Ни подруге, ни тёте, ни даже психологу, к которому сходила один раз и больше не вернулась.
— Что вы сказали? — голос Ирины сел.
— Ты слышала.
Соседка повернула голову, и на секунду лицо её оказалось под светом фонаря. Обычное лицо. Морщины, седые волосы, собранные в пучок. Ничего особенного.
— Откуда вы знаете? — Ирина вцепилась в перила.
— Я просто вижу.
— Видите что?
— То, что ты носишь в себе. Ты не спишь, потому что боишься уснуть. Потому что во сне она приходит. А наяву она не приходит, и ты думаешь, что это наказание.
Ирина хотела сказать что-то резкое. Например: «Вы меня не знаете» или «Это не ваше дело». Но вместо этого спросила:
— А вы почему не спите?
Соседка помолчала. Потом ответила:
— Я уже отвыкла. Мне и не надо.
Они стали разговаривать по ночам. Не каждую ночь — иногда Ирина не выходила, лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной тикает будильник. Но если выходила, соседка почти всегда была на месте.
— Тебе не холодно? — спросила Ирина однажды.
— Привыкла.
— А как вас зовут?
— Это не важно.
— Почему?
— Потому что ты не запомнишь. Или запомнишь не то имя.
Ирина не поняла. Но переспрашивать не стала.
Соседка говорила странные вещи. Не каждый раз, но достаточно часто, чтобы Ирина начала проверять.
— Ты уронила мамину чашку на второй день после того, как вернулась с вокзала, — сказала соседка однажды.
Ирина вздрогнула. Это было правдой. Чашка разбилась на куски, она собрала их дрожащими руками и выбросила в мусоропровод.
— Она не сердилась, — добавила соседка. — Это была плохая чашка. С трещиной.
— Откуда вы знаете про трещину? — Ирина почти крикнула.
— Я сказала. Я вижу.
На следующую ночь Ирина не вышла на балкон. Она сидела в кухне, пила чай и думала. Соседка не могла знать про трещину. Мать никому не рассказывала, что чашка треснула ещё год назад. Ирина сама забыла об этом, пока соседка не напомнила.
Она решила, что соседка — просто одинокая женщина с больной головой. Такие бывают. Собирают информацию, подслушивают, проверяют мусор. Ирина слышала, что в соседнем подъезде живёт бабушка, которая знает всё про всех. Может, эта такая же.
На третью ночь Ирина вышла на балкон с двумя кружками чая.
— Держите, — она протянула кружку вниз. Соседка взяла.
— Спасибо.
— Я хочу вас кое о чём спросить.
— Спрашивай.
— Вы меня подслушиваете? У вас есть ключи? Вы заходили в мою квартиру?
Соседка не обиделась. Она медленно отпила чай и ответила:
— Нет. Мне не нужно заходить.
— Тогда откуда вы знаете?
— Ты не поверишь.
— Попробуйте.
Соседка помолчала. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Я была там, где ты сейчас ходишь каждую ночь. Не в твоей квартире. Внутри тебя. Я вижу твою мать. Она стоит у тебя за спиной, когда ты смотришь в окно. Она не злая. Она просто ждёт.
Ирина поставила кружку на перила. Руки у неё тряслись.
— Вы больны, — сказала она. — Извините, но это правда.
— Может быть, — согласилась соседка. — Но ты всё равно не спишь.
Ирина перестала выходить на балкон на неделю. Она закрыла дверь на кухню, задернула шторы и спала по ночам — не глубоко, а так, в полглаза. Работала, ела, смотрела сериалы. Делала вид, что всё нормально.
На восьмую ночь она не выдержала. Вышла. Соседка стояла на своём балконе, как будто никуда не уходила.
— Здравствуйте, — сказала Ирина.
— Здравствуй.
— Я хочу извиниться. Я наговорила лишнего.
— Ты сказала правду. Я больна. Но от этого то, что я вижу, не становится ложью.
Ирина оперлась на перила. Внизу, во дворе, горел одинокий фонарь. Кто-то далеко включил музыку — тихо, как из-под воды.
— Вы правда видите мою мать?
— Да.
— И что она говорит?
Соседка долго молчала. Ирина слышала, как она дышит — ровно, спокойно.
— Она говорит: «Ты не приехала, но я не обиделась». — Соседка помолчала. — И ещё: «Та чашка всё равно была некрасивая».
Ирина не заплакала. Она сжала перила так, что побелели костяшки. И сказала:
— Спасибо.
— Не за что.
Прошёл ещё месяц. Ирина привыкла к соседке, как привыкают к шуму поездов или к запаху из подворотни. Она уже не боялась. Иногда они молчали всю ночь. Иногда соседка говорила что-то — про погоду, про кота, который орал под окнами, про то, что хлеб подорожал. Обычные слова. Ирина почти поверила, что та женщина, которая знала про звонок и про трещину, была просто плодом её бессонницы.
Она даже начала смеяться. Выходила на балкон с чаем, шутила про соседа сверху, который сверлил стену в три часа дня.
— У него, наверное, депрессия, — сказала Ирина. — Сверлить в три часа дня могут только очень несчастные люди.
Соседка не засмеялась. Она вообще не смеялась. Но один раз Ирина заметила, что та улыбнулась — уголками губ.
В ту ночь она вышла на балкон с двумя кружками. Как обычно. Соседка уже стояла внизу. Ирина посмотрела на неё сверху — сиреневый халат, седой пучок, кружка в руке.
— Держите, — сказала Ирина и нагнулась, чтобы передать чай.
Соседка подняла голову.
И впервые за всё время Ирина увидела её лицо вблизи.
Не силуэт. Не тень. Лицо. Родинка над левым уголком губ. Разрез глаз. Улыбка — мягкая, чуть виноватая.
— Ты пришла, — сказала соседка голосом матери. — А я ждала.
Кружка выпала из рук Ирины. Она не слышала, как она разбилась. Не слышала ничего, кроме этого голоса.
— Мама?
Соседка покачала головой. Или не покачала — Ирина не поняла.
— Я не мама. Я просто та, кто была рядом. Она просила передать.
— Что передать?
— Что ты не виновата. Что она не сердится. Что можно спать.
Ирина хотела спросить ещё что-то. Но язык не слушался. Она стояла, вцепившись в перила, и смотрела в лицо, которое не могло быть здесь. Не должно было.
А потом соседка отвернулась и ушла в темноту своей квартиры.
Ирина не помнила, как вернулась в комнату. Очнулась уже утром — сидела на кухне, смотрела на пустую стену. Часы показывали десять.
Она набрала номер домофона соседки. Никто не ответил.
Спустилась на восьмой этаж. Постучала. Тишина.
Подошла к двери напротив — там жила женщина лет сорока, которая всегда выносила мусор в тапках.
— Извините, а соседка в этой квартире? — спросила Ирина.
— В какой?
— В сорок седьмой.
Женщина посмотрела на неё странно.
— Там никто не живёт. Уже полгода, как хозяйка умерла.
— Как умерла? — Ирина почувствовала, что пол уходит из-под ног.
— А вы не знали? Бабушка Зина. Она на восьмом этаже жила. Сердце. Ещё до нового года.
— Но я с ней разговаривала. Вчера. Она стояла на балконе.
Женщина покачала головой и быстро ушла в свою квартиру, плотно закрыв дверь.
Ирина постояла минуту. Потом нажала на ручку двери сорок седьмой квартиры. Та не была заперта. Скрипнула и открылась.
Внутри было пусто. Ни мебели, ни вещей. На полу — пыль и старые газеты. На подоконнике стояла кружка. Та самая, из которой Ирина поила соседку чаем. Чистая, пустая.
Ирина взяла кружку и поднялась к себе.
Она села на балконе в семь утра. Впервые за долгое время ей хотелось спать. Не провалиться в темноту с закрытыми глазами, а просто лечь и уснуть, как засыпают здоровые люди.
Она накрылась пледом, положила голову на согнутую руку и закрыла глаза.
Пахло утром — сыростью и мокрым бетоном. Где-то внизу залаяла собака. Кто-то включил радио.
Ирина уснула и не видела снов.
Она больше не стояла на балконе по ночам. Спала нормально, как все. Иногда просыпалась в три часа, но не вставала, а переворачивалась на другой бок и засыпала снова.
Но каждое утро она ставила на перила две кружки. Одну — для себя. Вторую — пустую, на всякий случай.
Мало ли.