«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 6
На следующее утро после того разговора в беседке, когда Анна отказала барину, а он назвал её дурой и ушёл, хлестнув нагайкой по кустам, так что листья посыпались на дорожку жёлтым дождём, Лев Константинович объявил, что едет с женой в Нижний Новгород. Сказал коротко: по делам, дня три, не больше. Варвара Алексеевна, услышав это, побледнела ещё сильнее обычного. Она не любила ездить с мужем – особенно после того, как в прошлую поездку он устроил ей сцену ревности в гостинице, долгую, ночную, с криком и битой посудой. Но перечить не посмела. Велела дворовым девкам собрать чемоданы, надела дорожное платье и вышла из дома молча, не глядя ни на кого.
Садилась тяжело, будто каждое движение давалось через силу. После этого бричка выкатилась за ворота, подняла облако рыжей пыли и вскоре скрылась за поворотом, где дорога спускалась к Волге. Пыль долго ещё оседала на заборе, на листьях лебеды у калитки.
В усадьбе сразу стало тихо. Тишина эта была особой – не та, что бывает, когда все заняты делом, а та, какая случается, когда из дома уходит страх. Конюхи перестали озираться через плечо. Дворовые заговорили чуть громче, но не настолько, чтобы потревожить покой старого барина. Девки на кухне запели было песню – но Марья Игнатьевна шикнула: не ровен час, вернётся Лев Константинович раньше срока, услышит, тогда всем достанется. Девки притихли, но переглядывались с улыбками. Даже это – молчаливая радость от отсутствия грозного хозяина – было уже чем-то.
Анна те три дня работала на скотном дворе. Руки делали своё, голова была пуста. Она думала о том, что сказал ей молодой барин в беседке. «Я могу тебя сделать своей любовницей. Будешь жить в доме, носить хорошие платья». Она вспоминала его руки – холодные, цепкие, – и то, как смотрел на неё. Не как на человека. Как на вещь, которую можно взять, когда захочется, и отшвырнуть от себя, когда надоест. Она думала об этом и работала. Другого выхода у неё не было.
Коровник перечистила дотла. Перемыла все вёдра. Даже, сама вызвавшись, перебрала картошку в погребе, отделяя гнилую от здоровой, – молча, почти в полной в темноте, при одной тусклой лучине. Суетилась долго, от рассвета до заката, только чтобы не вспоминать холодные руки барина на своем теле и его липкий взгляд, который, казалось, способен содрать одежду.
– Ты бы отдохнула, Анюта, – сказала одна из дворовых девок, которая наблюдала за тем, как её товарка трудится, рук не покладая.
– Не могу, – отвечала бывшая горничная. – На душе тяжко, ничего поделать с собой не могу, – и продолжала трудиться. Может, это была единственная защита, которую она нашла: пока руки заняты, не думаешь. Пока не думаешь – не больно и не страшно.
На третий день, под самый вечер, когда уже смеркалось и в коровнике пахло парным молоком и сеном, Марья Игнатьевна пришла к ней. Огляделась с опаской, нет ли кого поблизости и особливо глазастого Федьки, любителя подслушивать чужие разговоры. Прикрыла за собой дверь. Лицо у женщины было взволнованное, почти испуганное, с тем особенным выражением, с которым люди сообщают новости, которые могут оказаться и спасением, и бедой.
– Анюта, – сказала она шёпотом, – весточка от батюшки твоего.
Девушка выпрямилась. Вытерла руки о передник.
– Какая? – спросила с надеждой.
– Деньги собрал. Тысячу рублей. Хочет приехать, выкупить тебя по-настоящему – не тайком, а как положено. Поговорить с барином, предложить ему, обсудить обстоятельно.
Анна прислонилась к стене. В глазах потемнело – то ли от слабости, то ли от неожиданности, то ли от того и другого разом. Тысяча рублей. Она пыталась представить, что это такое. Сколько это работы, сколько лет, каким трудом собирается человеком, которого она никогда не видела. Если так рассудить – целое состояние: за полсотни рублей можно купить хорошую молодую корову, а тысяча, – это же, получается, огромное стадо в двести голов!
– А Лев Константинович? – спросила Анна, тут же погаснув. – Он же сказал: ни за что.
– Так он уехал, – сказала Марья Игнатьевна. – Имение-то по-прежнему принадлежит старому князю. Батюшка твой надеется на него. Говорит: старый барин добрый, не откажет.
– А если молодой барин вернётся?
– Тогда, – старуха вздохнула, – тогда не знаю. Но ты не гадай. Надейся. Батюшка твой велел сказать: жди. Он приедет. Скоро.
Анна прижала руки к груди. В груди было тесно и горячо, как бывает, когда долго шёл в мороз и вдруг оказался в горячо натопленной комнате.
– Спасибо вам, матушка, – сказала она тихо.
– Не за что, девонька, – Марья Игнатьевна перекрестила её. – Молчи пока. Никому ни слова.
Ключница ушла. Анна долго стояла, глядя в тёмный угол, где висела старая паутина и пыль лежала на балке серым бархатом. Надежда – странное чувство. Она приходит не тогда, когда её ждёшь, а когда уже почти перестал верить. Анна уже почти не верила. И вот – пожалуйста. Поздно вечером, вернувшись в свою комнатку, она пала на колени перед образами в углу и долго молилась, выпрашивая у Господа и Богородицы, чтобы Константин Сергеич не отказал, смилостивился.
На четвёртый день, к обеду, бричка Льва Константиновича въехала во двор. Барин был в добром расположении духа – видно, поездка удалась или хотя бы не разочаровала. Он выбрался наружу, поправил сюртук и, не заходя в дом, приказал прислуге, которая собралась у крыльца, привычно согнувшись в поклоне.
– Распрячь, помыть, накормить и напоить. Колёса смазать, скрипят, не люблю. Может, завтра еще поеду куда.
Варвара Алексеевна вылезла из брички следом – медленно, держась за борт. Была бледна, как всегда, но глаза сухие. Прошла в дом, ни на кого не глядя. Дворовые девки из числа тех, что прислуживали ей, устремились следом, не задавая вопросов. Опасно: молодой барин не любит, когда при нём бабы треплются о своём.
Лев Константинович вошёл в гостиную. Старый князь, как обычно, сидел у камина в своём кресле – укрытый пледом, с книгой на коленях, маленький и тяжёлый, как старый камень.
– День добрый, батюшка, – сказал наследник, развязывая галстук. – Как ваше драгоценное здоровье? Всё ли благополучно?
– С приездом, – сухо ответил старый князь. – Жив пока. Твоими молитвами, сынок. Как съездили?
– Хорошо. Дела в порядке.
– А Варвара Алексеевна чего бледная? Обидел, что ли, ее чем?
– Устала с дороги, укачало её.
Старый князь посмотрел на сына долгим недоверчивым взглядом, но спрашивать далее ничего не стал. Лев сделал вид, что не заметил. Уж тем более он не собирался рассказывать о том, как обругал свою супругу последними словами, когда та попросила ехать помедленнее.
– Обедать будешь? – спросил Константин Сергеич. Он придерживался той традиции, что семья должна трапезничать вместе. Так оно и было заведено в этом доме, пока была жива его супруга. Но потом её не стало, Лев Константинович уехал, и старый князь Барятинский с той поры кушал за большим столом в гордом одиночестве. Изредка ему составляла компанию сноха Варвара Алексеевна, иногда её брат, но сегодня, видимо, никто не придёт.
– Поем у себя, – молодой барин прошёл в кабинет, велел подать обед и закрыл дверь.
Вечером, когда стемнело и в доме зажгли свечи, Марья Игнатьевна пошла к кабинету. Она долго стояла перед дверью – перекрестилась один раз, другой, пробормотала под нос молитву. Потом подняла руку и постучала.
– Войди.
Она вошла, поклонилась.
– Ваше сиятельство, у меня к вам разговор. По важному делу.
– Говори, – он не поднял головы от бумаг.
– Отец Анны, Михайло Львов, – ключница собирала голос, как собирают рассыпанное, – собрал деньги. Тысячу рублей. Хочет выкупить дочь. Просил обратиться к вам и узнать, когда можно будет приехать, чтобы обсудить.
Лев Константинович, который в этот момент наливал себе вина, замер. Поставил бутылку. Повернулся к ключнице.
– Ты это откуда знаешь?
– Он сам мне сказал. Приходил, пока вас не было. На мельнице меня подождал.
– Приходил? – Лев Константинович усмехнулся. – Я велел его гнать в шею.
– Он в усадьбу и не входил, ваше сиятельство. Только на мельнице.
– Умно, – барин подошёл к окну. – А ты что ему ответила?
– Сказала, что передам. Что выкуп – дело господское. Что мне, холопке, решать не дано.
– Будем считать, что передала. Ведь так?
Марья Игнатьевна помедлила секунду, не понимая, к чему вопрос. Понятно же и без слов.
– Передала, ваше сиятельство. Так что мне сообщить Михайле, ежели снова объявится?
Лев Константинович прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Остановился у камина и долго, с минуту, наверное, смотрел в огонь.
– Ступай, – сказал он. – Я подумаю.
Марья Игнатьевна вышла. В коридоре остановилась у образа, прижала руку к груди. Сердце стучало быстро – слишком скоро для её лет. Вздохнула и поспешила в людскую: там девки молодые, глупые, за ними глаз да глаз нужен.
Лев Константинович после того, как ушла ключница, долго раздумывать не стал. Он сразу допил вино и пошёл на половину отца. Старый князь уже лёг, но не спал – лежал с книгой, поставив её на тощую грудь и держа обеими руками. Когда раздался осторожный стук, ответил:
– Войди.
Молодой барин с почтительным лицом прошёл в опочивальню.
– Ты чего так поздно? Случилось что?
– Батюшка, отец Анны Михайло Львов объявился, – Лев Константинович сел на стул у постели, не спрашивая позволения. – Хочет выкупить дочь. Тысячу рублей предлагает.
Старый князь помолчал. Потом сказал спокойно, как говорят очевидное:
– Деньги-то хорошие. Обычная девка сто рублей стоит. Красивую и за двести можно купить. А тут целая тысяча. Да пусть покупает, мы ее не держим.
– Как это не держим? – изумился Лев Константинович, повысив голос. – Она моя. Я не отдам.
– Твоя? – старый князь отложил книгу, приподнялся на подушках. Глаза у него были усталые и холодные. – Она крепостная князя Барятинского. Моя то есть. Или ты забыл?
– Моя, – упрямо сказал молодой барин. – Я здесь хозяин. А вы, батюшка, на покое прибываете. И потому мне всеми делами имение заниматься приходится. А будь иначе тут бы всё растащили глупые и жадные холопы. Вот скажите мне, что это не так.
Слова сына насчет «заниматься имением» старый князь пропустил мимо ушей. Хотя и понимал, что Лев Константинович прав. Потому он и позволил наследнику своему вернуться из Санкт-Петербурга, что у самого уже сил не было хозяйством заниматься, за всем следить. Но характер старого барина оставался прежним.
– Хозяин, – Константин Сергеич повторил слово. – Запомни, сын. Пока я жив, хозяин – я. Потому слово моё твёрдо: пусть выкупает. Придёт с деньгами – продам. Михаил Львов много лет верой и правдой служил нам, князьям Барятинским.
– Тогда почему вы его выгнали?
Старый князь помолчал, пожевав губами.
– То дело давнее, вспоминать не хочу, – проскрипел он сухим голосом.
– Не отдам Анну, – Лев Константинович встал, прошёлся, сжав ладони в кулаки. – Она мне нужна.
– Зачем? – старый князь смотрел на сына долго и пристально – так глядят, когда уже знают ответ, но хотят услышать его вслух.
– Это моё дело.
– Твоё дело, – повторил старый князь тихо, – жену любить. Детей растить. Имение в порядке держать. А не девок крепостных портить. Стыдно, Лев. За тебя стыдно. Порочишь древний род князей Барятинских.
Молодой барин побледнел. Нижняя губа у него дёрнулась.
– Не вам меня учить, батюшка. А то мне не рассказывали, каким вы были в молодые годы. И сколько матушка слез пролила из-за вашей горячности и любвеобильности. Потому и в могилу слегла прежде срока.
– Вон! – старый князь захлопнул книгу и швырнул ее в сына. – Вон из моей спальни! И чтобы духу твоего тут не было!
– Спокойной ночи, батюшка, – ядовитым тоном ответил Лев Константинович, увернувшись от тяжёлого фолианта, и вышел, хлопнув дверью. В коридоре было темно – только одна свеча в конце горела, и тень от неё лежала на полу длинная и кривая.
Наутро весь дом знал, что барин снова поссорился с отцом. Дворовые шептались, предполагали и пугались того, как дальше всё повернуться может: Лев Константинович в гневе был страшен.
***
Горничная Марфа всю ночь не спала. Она лежала на спине, заложив руки за голову, глядела в темноту и думала, думала. К утру решилась. Не спрашивала себя: «Правильно ли это? По-христиански ли? Не грех ли великий?» Девка вообще редко задавала себе такие вопросы. Она давно мечтала о личном счастье, и на пути к нему была готова на что угодно. Разве что кроме убийства – это все-таки смертный грех. Но в глубине души Марфа чувствовала, что если вдруг встанет выбор: погубить кого-то, и чтобы самой жить дальше хорошо, или оставить всё, как есть, то она выберет первое.
Сразу после завтрака, когда Лев Константинович пребывал в приятном расположении духа, а это всегда было заметно потому, как вальяжно и медленно он раскуривают трубку, она подошла к нему, встала рядом, почтительно поклонилась.
– Ваше сиятельство, – сказала, не поднимая глаз, – я хочу вам сказать одну вещь. Важную.
Молодой барин посмотрел на неё безразлично, как смотрят на вещи, от которых не ждут ничего интересного. В его представлении Марфа была, конечно, сочна и даже аппетитна в формах, но дурна лицом, и это всё решало не в ее пользу.
– Ну, говори.
– Марья Игнатьевна вам всего не сказала, – продолжала Марфа. – Она не только весточку передала. Она сама советовала Анне бежать. К отцу. До выкупа.
– Ты это сама слышала?
– Своими ушами, барин. В коровнике они говорили. Думали, никого нет. А я была там.
Лев Константинович. молчал. Потом усмехнулся – медленно, нехорошо.
– Вот как. А почему ты мне вчера ничего не сказала?
– Так вы заняты были после поездки, отдыхали.
– Ступай, – сказал молодой барин. – Молчи. Если кому скажешь – пожалеешь. И позови ко мне управляющего.
Марфа поклонилась и ушла. Внутри у неё было то особое светлое ощущение, которое она испытывала всякий раз, когда кому-то из тех, кого считала своими врагами, становилось плохо. И же просто им грозила опасность.