Ноябрьский ветер гнал по небу рваные тучи, а по дорогам — пыль, смешанную с пеплом сожжённых деревень. Земля, истерзанная сапогами армий, дышала холодом и усталостью. Денис Давыдов, сидя у походного костра, задумчиво глядел на пляшущие языки пламени. В голове его вновь и вновь прокручивались события последних дней, словно страницы тяжёлой книги, где каждая строка — судьба людей, а каждая глава — поворот истории.
Он вспоминал письмо полковника Толя, полученное шестнадцатого ноября. Слова, начертанные торопливым почерком, до сих пор стояли перед глазами: «Займите Озятичи и откройте лесную дорогу от сего селения к Борисову… Желательно, чтобы сей пункт был занят тщательнее…» Давыдов перечитывал эти строки вновь и вновь, и каждый раз сердце его сжималось от тяжести принятого тогда решения.
Ослушание приказу. Поступок, за который полагалось строжайшее наказание. Но партизан должен умствовать — это знал каждый, кто хоть раз ходил в тыл врага. И всё же грань между умом и безумием тонка, как лезвие сабли. Давыдов выбрал идти на Смолевичи — между Игумном и Минском, — полагая, что Наполеон двинется к Минску: кратчайшему пути к Варшаве, где можно соединиться с корпусами Шварценберга и Ренье.
«Может, я ошибся?» — думал Давыдов, вороша угли веткой. Перед глазами вставали картины последних недель: изнурённая русская армия, её тяжкие труды и потери, вера Европы в непобедимость Наполеона, всё ещё живая, несмотря на отступление «гиганта». Россия должна была стать опорой освобождения континента, но для этого нужны были силы, подкрепления, осторожность. Нельзя было жертвовать армией Чичагова ради цели гадательной, не обещавшей пользы.
В памяти всплывали споры о действиях Чичагова. Многие бездумно обвиняли его в том, что Наполеон избежал окончательного поражения. Но был ли Чичагов действительно виновен? Давыдов помнил слова Ермолова, единственного, кто осмелился оправдать адмирала: ответственность за спасение Наполеона должна пасть не на одного Чичагова, а на всех вождей, чьи действия были далеки от безупречности. Чичагов, человек умный, но не блиставший военными талантами, оказался между молотом и наковальней. Останься он на позиции напротив переправы Наполеона — не избежал бы полного поражения, что было бы для России крайне опасно.
Давыдов поднял взгляд к небу. Где-то там, за тучами, была Березина — река, ставшая символом и надежды, и разочарования. План соединения трёх армий на её берегах был превосходен, дальновиден, прозорлив. Но судьба распорядилась иначе. Наполеон, благодаря своему необычайному присутствию духа и стечению обстоятельств, ускользнул.
«Что же я сделал?» — снова и снова спрашивал себя Давыдов. Он вспомнил, как, получив известие о переходе неприятеля через Березину, остановился в ожидании повелений фельдмаршала. Расчёт его тогда был верен: враг двинулся не к Нижнему Березино, а прямо на Борисов. Направление к Нижнему Березину потеряло смысл.
Письмо Толя ясно показывало разобщение Витгенштейна и Чичагова — между ними протекала Березина, а между ними и рекой стояла французская армия, насчитывавшая до восьмидесяти тысяч человек. Чичагов в Борисове, Витгенштейн в Баранах, Милорадович в Бобрах, Платов в Крупках… Русская армия медленно, но верно охватывала противника, словно сеть, готовая сомкнуться.
Но Давыдов пошёл своим путём. Он видел опасность, он просчитывал варианты, он верил в свою правоту. И всё же теперь, у этого костра, он понимал: стоило лишь внимательнее прочесть письмо Толя и взглянуть на карту, чтобы постичь благоразумность его распоряжения. Озятичи — вот ключ к ситуации. Там, в углу, описываемом речкой Начею и Березиной, вероятнее всего, должен был появиться неприятель.
Ветер усилился, взметнул искры костра, бросил их в темноту ночи. Давыдов поднялся, отряхнул шинель. Где-то вдали слышался топот копыт — дозорные возвращались с разведки. Война продолжалась, и нужно было идти дальше. Ошибки прошлого — урок на будущее. Главное — помнить, что победа куётся не только на поле боя, но и в уме полководца, в его способности взвешивать, рассуждать, принимать решения — и отвечать за них.
Денис Давыдов застегнул плащ, вдохнул холодный воздух и направился к штабной палатке. Завтра будет новый день, новые приказы, новые опасности. Но он знал: пока в сердце горит огонь служения Отечеству, пока разум ясен, а воля твёрда, Россия не падёт. И пусть история рассудит, кто был прав, а кто ошибся — главное, чтобы жертвы не были напрасны, а победы — прочны.
Путь сквозь стужу и сомнения
Мороз крепчал, сковывая землю ледяной коркой, а ветер, словно злой дух, пронизывал до костей. Денис Давыдов, закутавшись в потрёпанную шинель, вглядывался в заснеженную дорогу. Перед ним расстилалась бескрайняя русская земля — истерзанная войной, но не сломленная. В голове крутились мысли, тяжёлые, как свинец: решение, принятое у Козлова Берега, теперь казалось ошибкой, за которую придётся отвечать.
Когда он получил уведомление из главной квартиры — приказ немедленно исполнить предписание генерал‑квартирмейстера, — сердце ёкнуло. Бумага, датированная 16‑м числом, словно била по самолюбию: «Оставьте ваше безрассудное предприятие». Давыдов стиснул зубы. Он так привязался к своему плану, что даже повинуясь приказу, не смог удержаться от письма, где объяснял бесполезность предписанного направления.
«На кого греха да беды не бывает?» — мысленно повторял он. Уже на полпути к Озятичам их догнал курьер с новым письмом от полковника Толя. И вот тут сердце Давыдова дрогнуло от облегчения: Толь извещал о переправе французской армии через Березину и соглашался с направлением на Смолевичи. «Да простит мне генерал‑квартирмейстер!» — прошептал Денис, чувствуя, как тяжесть с плеч немного спадает.
Но радость была недолгой. Важность Смолевичевского пункта зависела от направления врага: если бы Наполеон двинулся на Минск — место имело смысл. Но когда неприятель повернул к Вильне, всё менялось. Теперь Давыдову следовало идти на Борисовское мостовое укрепление, Логойск и Молодечно. Однако поворот французов отстранял его от цели на сто тридцать вёрст.
20‑го ноября, ночуя в Уше после переправы через Березину, Давыдов узнал, что французская армия уже в Илие. Он взглянул на карту — расстояние между ними казалось непреодолимым. И всё же он решил действовать по предписанию, хотя понимал: догнать врага до Вильны или Ковны будет почти невозможно.
Встреча в Шеверницах
Не доходя пятнадцати вёрст до Шеверниц, Давыдов узнал, что там расположилась главная квартира. Оставив партию на марше, он поскакал вперёд — прямо к светлейшему. У ворот его встретил полковник сэр Роберт Вильсон, английский офицер, с которым Давыдов был знаком ещё с кампании 1807 года. Вильсон бродил около двора, не решаясь войти из‑за какого‑то дипломатического неудовольствия со светлейшим.
— Любезный друг! — воскликнул Вильсон. — Жду известия о решительном направлении армии после того несчастия, которое я давно предвидел, но которое при всём том не может не терзать каждое истинно английское и русское сердце!
«Английское сердце» невольно вызвало улыбку у Давыдова. Он вошёл в сени избы светлейшего и попросил вызвать полковника Толя, чтобы лично удостовериться в известии о переправе неприятеля. Толь и князь Кудашев вышли к нему и позвали в избу, но Давыдов отказался — не любил бросаться на глаза начальству. Тогда о его прибытии доложили самому светлейшему.
Тот принял его ласково, усадил за стол и угощал, словно сына. Давыдов огляделся: вокруг толпились чиновники с разноцветными орденами, теснившиеся в свите главнокомандующего. Кто‑то льстил, кто‑то шептал за спиной — Денис невольно поморщился, вспоминая подлости, которые слышал даже в свой адрес.
Разговор со светлейшим
После обеда светлейший расспрашивал Давыдова о делах при Копысе и Белыничах. Хвалил за расчёт перед нападением на депо и за упрямство при завладении последним местом, но пенял за строгость с Поповым, которого Денис принял за мэра Копыса.
— Как у тебя духа стало пугать его? — шутливо спросил светлейший. — У него такая хорошенькая жена!
— Судя по нравственности, — ответил Давыдов, — я полагаю, что у могилёвского архиерея ещё более жён, которые, может быть, ещё красивее жены Попова. Но я желал бы, чтоб попалась мне в руки сия священная особа; я бы с нею по‑светски рассчитался.
— За что? — удивился светлейший.
— За присягу французам, — твёрдо сказал Давыдов, — к которой он приводил могилёвских жителей, и за упоминания на эктеньях Наполеона. Прикажите нарядить следствие. Ваша светлость, можно не награждать почестями истинных сынов России, ибо какая награда сравниться может с чувством совести их? Но щадить изменников столько же опасно, как истреблять карантины в чумное время.
С этими словами он подал список чиновников, присягавших неприятелю. Светлейший взял бумагу, прочитал и сказал:
— Погодим до поры и до времени.
Позже Давыдов узнал, что могилёвский архиерей был разжалован в монахи. Но было ли это результатом его доноса или чьего‑то ещё — оставалось загадкой.
Дальнейший путь
Получив новое повеление — догонять французов через Ушу, Борисовское мостовое укрепление, Логойск, Илию и Молодечно, — Давыдов ждал прибытия своей партии до полуночи. Флигель‑адъютант Мишо, ныне граф Мишо, увязался за ним, желая под прикрытием его отряда догнать Чичагова. Оставив орудия — слишком тяжёлую обузу для усиленных переходов, — они выступили к Жуковцу в четыре часа пополуночи.
Переправа через реку прошла по тонкому льду. К ночи они добрались до Уши. 20‑го числа партия выступила дальше и заночевала у Борисовского мостового укрепления. В ту ночь князь Кудашев, направлявшийся к Чичагову, провёл у Давыдова два часа, забрал с собой Мишо и отправился дальше с прикрытием одного урядника и двух казаков. Из них вернулся только один — двое других были убиты поселянами. Это стало тревожным знаком: граница России с Польшей была местом, где осторожность не бывает лишней.
Морозы крепчали. 20‑го Давыдов получил приказ оставить погоню и идти прямо на Ковну, чтобы уничтожить неприятельские запасы. Такое же повеление отправили и Сеславину, но ни тот, ни другой не смогли его выполнить: Давыдов из‑за отклонения к Нижнему Березину отстал на сто тридцать вёрст, а Сеславин получил приказ слишком поздно — уже после занятия Вильны и будучи раненым.
Пока Давыдов шёл от Днепра к Березине, все отряды, кроме графа Ожаровского, и все партизаны, кроме него, следовали за главной неприятельской армией. Французы продвигались медленно, оставляя арьергарды, а русские войска наседали, не давая врагу передышки.
Денис Давыдов затянул потуже пояс, вдохнул морозный воздух и оглянулся на своих бойцов. Усталые, замёрзшие, но не сломленные — они шли за ним, веря в правое дело. Война ещё не окончена, и впереди ждали новые испытания. Но пока в груди горит огонь служения Отечеству, пока разум ясен, а воля твёрда, Россия не падёт.
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae