Часть 11. Глава 96
Жизнь в особняке Бурана напоминала рай, который по ошибке построили на территории ада. Всё вроде бы было и даже с избытком. Еда на кухне не заканчивалась никогда. Холодильник ломился от свежего мяса, овощей, фруктов, сыров, которые Сухой раньше видел только в журналах для миллионеров. Бар в гостиной сверкал бутылками с выдержанным виски, коньяком, текилой и какой-то экзотической настойкой, от которой у киллера после первого же глотка свело скулы и защипало в носу.
Комнаты, которые им выделили с Граниным, – просторные, с высокими потолками и лепниной на стенах, – имели собственные санузлы, где вода из кранов пахла не хлоркой, а чем-то цветочным, будто её настояли на лепестках. Кровати были застелены таким бельём, что простыня скользила под пальцами, как шёлк, а подушка обнимала голову с нежностью любовницы.
Живи – не хочу. Да расслабляйся. «Ещё бы девушку сюда с низкой социальной ответственностью, – иронично подумал Сухой, когда впервые растянулся на кровати, – совсем было бы хорошо. Только какую? Да хоть бы…» – вспоминалась их напарница по устранению Сухого, Вероника. Киллер давно уже догадался, что её в этой бригаде держали именно для таких целей.
Но именно это «не хочу» и свербело в мозгу с первого же утра, когда они с Граниным открыли глаза в своих постелях и одновременно поняли одну простую вещь: они здесь не гости, а приручённые звери, которых временно поместили в вольер с подогреваемыми полами и золотыми клетками, да стали кормить получше.
Вольер оставался вольером, как его ни украшай.
Сухой лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где искусная лепнина изображала сцену охоты. Амур с пухлыми щеками натягивал лук, целясь в убегающую нимфу. Киллер криво усмехнулся. Охотиться на беззащитных дев – это для позёров. Настоящая охота начинается тогда, когда дичь тоже вооружена. Или когда дичь – ты сам, но также, весьма желательно, не с пустыми руками.
Он прикрыл глаза и прокрутил в голове события последних дней. Заказ на Кривого выполнили чисто. Сухой не хвастался, но мог признать: работа была сделана профессионально. Быстро, тихо, без лишнего шума. Буран остался доволен – это читалось в его тяжёлом, маслянистом взгляде, которым он окинул исполнителя после того, как Тальпа доложил ему о результате. Тогда, сидя перед ним в кабинете, Сухой думал, что после удачного исполнения их отпустят. Наивный, как щенок, которого после охоты возвращают в конуру.
Правда, с собой дали жирный кусок мяса – пухлую пачку денег. Только где их здесь тратить?
Сухой повернул голову в сторону окна. Снаружи, с гарнитурой в одном ухе и импортными пистолетами, одетые в дорогие костюмы, дежурили бойцы охраны. Молчаливые, как рыбы. Они не заходили в его комнату, при встрече не грубили. Но каждый раз, когда Сухой выходил из особняка, чтобы просто прогуляться по обширной территории поместья, чувствовал взгляды. Не угрожающие. Контролирующие. Как у егерей, которые следят, чтобы охотничья собака не сбежала раньше времени.
Ручной пёс. Именно так.
Буран спускал его с поводка, когда нужно было загнать или порвать дичь. С одним зверем они уже справились. Сколько их впереди? Сухой не знал. И это незнание грызло его изнутри хуже любой цепи. Не привык находиться на привязи. Душа жаждала свободы.
Он сел на кровати, свесил ноги на пол и пошевелил пальцами. Ступни утопали в пушистом ковре – мягком, как шерсть ягнёнка. Красота. Комфорт. Всё для тебя, дорогой гость. Только ключа от входной двери не дают. И гость ни черта никакой не дорогой на самом деле.
Киллер попробовал представить, что будет, если он просто встанет, наденет куртку и выйдет через парадный вход. Не бегом, не крадучись – обычным шагом, как человек, который решил прогуляться. Сколько метров он пройдёт по гравийной дорожке, прежде чем услышит щелчок предохранителя? Скорее всего, не больше двадцати. А может, и меньше. Охрана у Бурана была не из тех, кто долго церемонится. Предупредительный выстрел в воздух? Нет, не их стиль. Сначала в ногу, потом вопросы. Или сразу в голову, если настроение плохое.
Сухой потёр переносицу. Он убивал людей. Много. За деньги, за идею, иногда просто за то, чтобы не убили его самого. Но он никогда не работал на того, кто мог в любой момент нажать на курок просто потому, что ему так захотелось. Буран был именно таким. Авторитет, который держал в кулаке половину области, смотрел на людей как на расходный материал. И Сухой, и Гранин для него сейчас – расходник. Один – обученный, с хорошими рефлексами. Второй – ничтожество, которое годится разве что на то, чтобы шестерить по мелочи.
Александр, кстати, нашёл свой способ справляться с тоской. Алкоголь.
Сухой поморщился, вспомнив, как заглянул к нему на второй день. Гранин сидел в кресле у окна, держа в руках початую бутылку коньяка – такую, за которую в обычном магазине отдашь ползарплаты, а то и всю. Глаза его были красными, взгляд – стеклянным. Он кивнул Сухому, будто старому приятелю в пивнушке, и поднял посудину в молчаливом тосте.
– Садись, гостем будешь, – пробормотал заплетающимся языком.
Сухой тогда ничего не ответил. Просто повернулся и ушёл. Не его дело, как человек гробит себя. Каждый выбирает свой способ. Гранин предпочёл бухло. Продолжительно. По крайней мере, не мучается.
На третий день Александр почти перестал выходить из комнаты. Сухой дважды заглядывал к нему – проверить, жив ли. Жив. Сидел в том же кресле, только теперь вокруг него выстроилась батарея из пустых бутылок. Воняло перегаром так, что опасно спичку зажечь. Матрос, который тоже иногда заходил к «гостю», молча смотрел на это безобразие, не говорил ни слова и уходил. Что тут скажешь? Человек превращается в овощ. Для Бурана это даже удобно – меньше проблем.
Сухой подошёл к окну. За толстым, бронированным стеклом расстилался парк. Ухоженный, с подстриженными кустами и аккуратными дорожками. Дубовые аллеи уходили к высокому забору. За ним – лес. За лесом – трасса. А за трассой – свобода, до которой сейчас было дальше, чем до Луны. Он отошёл от окна и принялся мерить комнату шагами. Десять шагов в длину, восемь – в ширину. Получался замкнутый круг. Как и его мысли.
Киллер знал, что информация об их состоянии уходит к Бурану каждый день. Матрос докладывал чётко, без лишних эмоций: «Гость номер один не проявляет агрессии. Гость номер два находится в состоянии сильного алкогольного опьянения». Хозяин особняка слушал, кивал и… ничего не делал. Не приходил, не звал, не ставил новых задач. Будто забыл о них. Или, что более вероятно, ждал. Чего? Сухой не понимал. Но чутьё, которое не раз спасало ему жизнь, подсказывало: затишье перед бурей. Буран готовит что-то. И когда это «что-то» созреет, спустят пса снова.
Киллер остановился у стены и упёрся в неё ладонями. Дорогие обои, атласные. За ними – бетон. Много, с прожилками арматуры. Дом построили на совесть: стены здесь, наверное, даже из крупнокалиберного пулемёта не пробьёшь. В подвале, где они сидели на цепях, была настоящая крепость. Но и здесь, на «гостевом» этаже, каждый квадратный метр дышал защищённостью. Буран любил безопасность. И ненавидел, когда кто-то вторгался в его владения. Ни физически, ни ментально.
Сухой повернулся и сел на край кровати. Он думал о побеге. Не о том, чтобы просто сбежать – это было невозможно, они с Граниным понимали. Пристрелят, и вся недолга. А о том, чтобы уйти навсегда. Так, чтобы никто не искал. Чтобы Буран забыл о его существовании, как о безнадёжно сломанном инструменте. Но для этого требовалось нечто большее, чем просто перелезть через забор.
Нужно было устранить саму причину рабства. Сухой произнёс эту мысль вслух, одними губами, и тут же почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Он много кого лишал жизни. Заказчики бывали разные – от братков из девяностых до вполне себе приличных бизнесменов, которым кто-то мешал жить. Но никогда ещё его целью не становился человек, который держал его на коротком поводке и мог в любой момент дёрнуть. Это был уже не заказ, а работа над собственным освобождением.
Но для него нужны деньги. И не просто, а такие, чтобы хватило на два жизненных срока. Или даже на три, с запасом. Чтобы можно было сесть на самолёт, долететь до другого конца планеты, снять домик на побережье, где нет интерпола и экстрадиции, и затеряться там, как иголка в стоге сена. Сухой никогда не был жадным. Он брал ровно столько, сколько стоил риск. Но сейчас ему нужен был не гонорар за заказ. Требовался капитал. Тот самый, на который можно жить, не работая, до самой смерти, и никого не бояться.
И он знал, где этот капитал лежит. Где-то в этом доме был сейф. Не тот жалкий металлический ящик, который можно взломать, распилив болгаркой, а настоящее хранилище. Буран – человек старых понятий. Он не доверял банкам, крипте и прочей электронной ерунде. Он держал деньги там, где их можно было пощупать. Крупные купюры, доллары и евро, может быть, даже золото. Суммы, которые обычному человеку и не приснятся. Сухой видел таких авторитетов раньше. У одного из них сейф был прямо в спальне, за картиной. У другого – в гараже, под бетонным полом. У третьего – вообще в лесу закопан.
Но Буран был умнее. Он, скорее всего, оборудовал целую комнату. Защищённую, с толстыми стенами, с электронными замками и, возможно, даже с системой автоматического уничтожения, если вводишь неправильный код три раза подряд, действующую по принципу «не доставайся же ты никому».
Где? Сухой перебирал в голове варианты. В подвале – самый очевидный. Там, где они сидели на цепях, была не только оружейная. Сухой успел заметить длинный коридор с несколькими дверями. Одна вела в комнату с батареями и кольцами в стенах – ту самую, где их держали. Другая – в арсенал, ещё одна в тир. А четвертая? Он не видел, что за ней. Она была массивной, железной, с кодовым замком. Скорее всего, там.
Но мог быть и второй кабинет. На втором этаже, куда Буран никого не пускал. Даже Матрос входил туда только по специальному вызову. Сухой пару раз видел, как авторитет поднимался по лестнице, и каждый раз охранник у дверей вставал чуть прямее, чуть напряжённее. Значит, там что-то важное. Может, документы, деньги. Либо и то, и другое.
План созревал в голове Сухого медленно, как вино в дубовой бочке. Он не торопился. Не мог себе этого позволить. Одна ошибка – и труп. Не просто покойник, а показательный. Буран любил ставить в пример тем, кто ослушался. Поэтому киллер начал с малого. С общения.
Охрана в доме была разная. Костяк составляли старые волки – те, кто ещё с Бураном в девяностые поднимался. Они были молчаливыми, злыми и преданными. С ними Сухой даже не пытался заговорить. Бесполезно. Они видели в нём фраера, которого можно использовать и выбросить. Но были и другие. Молодые парни, двадцати пяти – тридцати лет. Наёмники, которые пришли к Бурану за деньгами, а не за идеей. Они не горели верностью, собирались авторитету зад целовать. Они просто работали. И с ними можно было наладить общение.
Сухой начал с мелочей. Спускался на кухню, когда там обедала охрана, брал себе тарелку и садился за тот же стол. Не лез с разговорами, не пытался подружиться. Просто присутствовал. Кивал. Иногда просил передать соль или перец. Молодые сначала косились, но постепенно привыкли. Потом кто-то спросил – чисто из любопытства:
– Слышал, ты Кривого на ноль помножил. Аккуратно, говорят.
Сухой пожал плечами:
– Работа такая.
– А сколько за такую работу платят? – спросил другой, с татуировкой паука на шее.
Киллер усмехнулся:
– Нормально.
Обиды не было. Они знали, что не хвастается. Просто констатировал факт. Сухой был профессионалом высшего уровня, и это чувствовалось в каждом его жесте и слове, в том, как он держал спину и как смотрел на собеседника. Он не лез в авторитеты, но и не лебезил. Держался ровно, с достоинством человека, который не боится смерти, потому что слишком часто смотрел ей в глаза.
Это располагало. Даже старые волки начали поглядывать на него с чем-то вроде уважения. Не как на равного, конечно. Но и не как на фраера. Скорее как на опасного зверя, которого лучше не дразнить.