Часть 11. Глава 95
На экране телефона офицеры продолжали расходиться. Раз, два, три, четыре, пять – Свиридов считал шаги, хотя никто их не объявлял вслух. Романцов шёл тяжело, переваливаясь, как медведь, пистолет он держал опущенным стволом вниз. Бушмарин двигался легко, почти танцующей походкой, поигрывая оружием, словно игрушкой. Соболев, стоявший у воды, вдруг закрыл лицо ладонями и отвернулся, – ему явно было не по себе от этого зрелища. Жигунов же, напротив, смотрел не отрываясь, и в его глазах, даже на таком расстоянии, Свиридов разглядел странное выражение – не страх, не волнение, а какое-то жадное, почти сладострастное ожидание.
Шагов стало десять. Офицеры замерли. Наступила тишина. А потом они медленно развернулись, глядя друг другу в глаза. Подняли пистолеты. В ту же секунду Свиридов понял, что обратной дороги нет. Он уже не просто наблюдатель, а свидетель. Телефон продолжал записывать, и старший сержант уже не мог отвести взгляда от экрана, на котором решалась чья-то жизнь или сразу две.
Секунда растянулась в вечность. Свиридов видел, как палец Бушмарина лег на спусковой крючок, как напряглось плечо Романцова, как на лбу полковника выступила капля пота, повисшая на брови. А потом грянули выстрелы. Два – почти одновременно, но всё же с микроскопической разницей, которую ухо улавливало как короткое «бах-бах».
Соболев сорвался с места первым. Он бежал к Романцову, на ходу схватив полевую сумку, из которой уже торчали бинты и жгут. Жигунов остался у воды, так и не сдвинувшись ни на шаг, только побелел лицом ещё сильнее. Свиридов продолжал снимать – как Соболев, упав на колени, накладывает давящую повязку…
На этом Свиридов, поняв, что самое страшное позади, а лишнее любопытство может стоить ему головы, быстро убрал смартфон в карман. Пальцы дрожали так сильно, что едва попал в прорезь. Он пригнулся, скользнул обратно в кусты, добежал до своего «УАЗика», уже не скрываясь, и, забыв о том, что машина без антидроновой защиты и мотор рычит на всю округу, рванул с места. Только бы не заметили, только бы не хватились, только бы успеть вернуться раньше, чем офицеры привезут раненых в госпиталь: Константин успел заметить, что пострадали оба дуэлянта.
Обратная дорога запомнилась урывками: тряска, ямы, ветки, хлещущие по открытому верху, и одна мысль, пульсирующая в висках: «Что я наделал? Зачем снимал? Кому это нужно?» Ответа не было, но инстинкт самосохранения, смешанный с какой-то отчаянной, почти безумной надеждой, подсказывал: это видео – единственный шанс выбраться из клетки, в которую его загнал Романцов.
Свиридов влетел в расположение госпиталя, лихо затормозил у гаража, поставил УАЗик на прежнее место – даже колёса в те же лужи, чтобы никто не догадался, что машиной пользовались. Затем забежал в свою каморку при приёмной, перевёл дух, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба, и, не снимая грязных берцев, включил компьютер. Телефон он подключил к системному блоку дрожащими руками, нашёл свежий файл и начал копировать. Процесс шёл мучительно медленно, полоса загрузки застыла на сорока процентах и не двигалась.
«Давай же, давай, родной», – шептал Свиридов, хотя обычно не разговаривал с техникой. Наконец копирование завершилось. Он открыл браузер, зашёл в свой личный облачный диск – тот самый, куда скидывал фотографии с прошлого отпуска, когда ещё была какая-то другая, мирная жизнь. Создал новую папку с бессмысленным названием «Отчёт_12», залил туда видео, дождался синхронизации. Теперь файл лежал в интернете, и достать его оттуда мог только он сам – по паролю, по двухфакторной аутентификации, по тем проверкам, которые сам же когда-то настроил.
На всякий случай Свиридов сохранил копию на флешку, сунул в карман. На тот случай, если вдруг… а вот на какой случай, Константин ещё пока себе не представлял. Мало ли. Здесь зона боевых действий всё-таки. Компьютеры горят, телефоны разбиваются, а «облако» – оно везде. Он закрыл все окна, стёр историю браузера, отключил телефон от компьютера и спрятал его в карман. Всё. Теперь оставалось только ждать.
Часа полчаса Свиридов, делая вид, что занимается бумагами, услышал знакомый рёв двигателей. Два УАЗика въехали на территорию госпиталя и направились не к административному корпусу, а сразу к хирургическому модулю – туда, где делали операции тяжелораненым. Константин краем глаза увидел, как из первой машины выскочил Соболев, как стал помогать выбраться бледному Романцову. Бушмарин и Жигунов выгрузились из второго УАЗика.
Старший сержант заставил себя вернуться к работе: разобрал входящие, разложил документы по папкам, перепечатал два приказа, которые всё равно никто не подписал бы до обеда. Через некоторое время дверь приёмной отворилась, и вошёл Дмитрий Соболев. Военврач был бледен, под глазами залегли тени. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с того света. Свиридов вскочил, как положено, но военврач махнул рукой – отставить церемонии.
– Константин, – сказал он, голос его звучал глухо, без обычной командирской твёрдости. – У нас изменения. Полковник Романцов некоторое время будет находиться на излечении. Сказал, что почувствовал себя плохо. Упал, ударился, в общем… – Соболев поморщился, будто сам не верил в свои слова. – Но дела госпиталя он сдавать не собирается. Самые важные документы на подпись придётся носить ему в палату, в хирургический модуль. Организуешь? Ты же у нас помощник.
– Так точно, товарищ майор, – ответил Свиридов, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Организую.
– Вот и хорошо, – Соболев уже взялся за дверную ручку, но задержался на секунду и добавил почти шёпотом: – Ты это… не болтай лишнего. Никому. Даже если что-то слышал или видел. Понял?
– Понял, товарищ майор.
Соболев вышел. Константин остался один. Он опустился на стул, сцепил пальцы в замок и уставился в одну точку на стене. Та видеозапись, что лежала теперь где-то в интернет-пространстве – в этом недосягаемом, холодном облаке, – буквально жгла ему разум. Он чувствовал её тяжесть физически, будто сжимал в кулаке раскалённый уголёк. Романцов ранен, но жив. Бушмарин, кажется, тоже. Соболев и Жигунов покрывают обоих. А он, старший сержант Свиридов, владеет тайной, которая может взорвать всю их часть. Или освободить его. Или убить.
Константин прекрасно понимал: если Романцов узнает, что у помощника есть видео дуэли, он не остановится ни перед чем. Полковник – не тот человек, который станет торговаться. Он скорее прикажет закопать Свиридова в ближайшем лесу, чем позволит шантажировать себя. Но с другой стороны… да ну, глупости. Какое там «закопать»? Чушь. Что, если просто потребовать то, чего он давно хотел? Перевода на передовую. Не как наказания или ссылки, а исполнения просьбы. Уйти из этого госпиталя, из опостылевшей приёмной – туда, где всё честно. Где ты или герой, или труп, и третьего не дано.
Свиридов промучился всю ночь. Он ворочался на своей узкой койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Мысли шли по кругу. Использовать видео – значит объявить войну полковнику. Не использовать – значит остаться никем навсегда. А что, если Романцов не испугается? Что, если он сам пойдёт ва-банк? Вдруг у него есть связи на самом верху, и он перевернёт всё так, что Свиридова объявят провокатором, шпионом, кем угодно, только не добросовестным военнослужащим, который случайно заснял преступление.
К трём часам ночи Константин сел на кровати, обхватил голову руками и прошептал в темноту: «А будь что будет. Хватит». Решение пришло внезапно, как озарение. Он не будет шантажировать Романцова. Потребует только одного – того, что полковник обязан был дать ему по закону, но не давал по злобе. Подписать рапорт на перевод. И если Олег Иванович откажется – тогда видео уйдёт в штаб, в военную прокуратуру, в любые другие инстанции, которые только можно найти. А если попытается надавить – в интернете уже лежит копия, и уничтожить её невозможно. Старший сержант продумал каждое слово, каждую интонацию. Он не будет кричать и угрожать. Останется спокоен, как удав. Потому что правда на его стороне. Или он хотел в это верить.
Утром Свиридов пришёл на службу затемно. Привёл себя в порядок – побрился тщательнее обычного, вычистил ботинки, нагладил форму. Взял несколько документов, которые действительно требовали подписи полковника, сложил их в папку и направился в хирургический модуль. Было волнительно, но он заставил себя дышать ровно и вошёл в палату.
Полковник лежал на койке, закинув руку с капельницей поверх одеяла. Голова оказалась забинтована. Лицо Олега Ивановича оказалось серым, осунувшимся, но глаза смотрели по-прежнему цепко, с тем же опасным огоньком, который Свиридов так хорошо знал. Увидев помощника, Романцов не улыбнулся, просто кивнул на стул у кровати. Присаживайся, мол, коли пришёл. Константин положил документы на тумбочку, протянул ручку.
– Вам нужно подписать вот эти бумаги, товарищ полковник. И вот здесь – разрешение на выписку троих выздоравливающих.
Романцов взял документы, бегло просмотрел, поставил подписи. Потом откинулся на подушку и уставился на Свиридова. Взгляд был тяжёлый, испытующий. Мол, когда ты уже оставишь меня в покое? Константин выдержал паузу, аккуратно собрал подписанные листы, сложил их в папку. Остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, делая вид, что проверяет, всё ли в порядке. Романцов заметил эту заминку, и его брови полезли вверх.
– У тебя что-то ещё? – спросил полковник.
Свиридов сделал глубокий вдох. Внутри всё оборвалось, но он заставил себя поднять голову и посмотреть прямо в глаза начальнику.
– Так точно, товарищ полковник. Я видел, что произошло вчера у пруда.
Романцов не изменился в лице, только чуть прищурился – и этого было достаточно, чтобы по спине старшего сержанта побежали мурашки.
– И что же ты видел? – переспросил раненый ледяным тоном.
– Как вы с капитаном Бушмариным устроили дуэль. Как стреляли друг в друга. Как майор Соболев и капитан Жигунов оказывали вам первую помощь, – Свиридов говорил, чувствуя себя так, словно прыгнул в прорубь с головой. Слова вылетали сами собой, и остановиться он уже не мог. – Всё это у меня записано на видео.
Романцов поджал губы. Его взгляд стал острым, как лезвие, – такой взгляд у хирургов перед операцией, когда они решают, где сделать первый разрез. Но голос, когда он заговорил, был обманчиво спокойным.
– Ну видел и видел. А теперь забудь об этом. Ясно?
– Виноват, товарищ полковник, но забывать ничего не собираюсь, – жёстко ответил Свиридов.
– Это как так понимать? – Романцов начал злиться – это выдала лёгкая краснота, выступившая на скулах. – Ты мне угрожать вздумал, щенок?
– А так и понимайте, Олег Иванович, – Константин назвал полковника по имени-отчеству, по-граждански, почти панибратски. – Я много раз просил вас перевести меня на передовую в штурмовую часть. Вы этого не сделали. Более того, каждый раз рвали мои рапорты. А теперь я настоятельно прошу – подпишите и дайте мне возможность воевать, а не сидеть в приёмной.
Романцов молчал несколько секунд.
– А что если нет? – спросил он сурово.
– Тогда я предам этот случай огласке. Видео уже сохранено в нескольких местах, в том числе в интернете. Уничтожить его невозможно. Я не хочу вам зла, товарищ полковник, – Свиридов старался говорить спокойно. – Мне нужно лишь одно – отправиться за ленточку и делать своё дело там, где я по-настоящему нужен.
– Ты не посмеешь, мальчишка, – прошипел Олег Иванович, и в этом было столько яда, сколько Константин не слышал даже в самых злых разносах. – Да я тебя в порошок сотру. Ты у меня на нарах сгниёшь, понял?
– Не в вашем положении, товарищ полковник, мне угрожать! – ответил Свиридов. – У вас – пулевое ранение, а у меня – видео, на котором вы стреляете в сослуживца и подчинённого. Кому поверят, как думаете?
– Ах ты!.. – Романцов приподнялся на кровати, забыв о боли, и всё, что он произнёс в следующие полминуты, в приличных местах не озвучивают. Это был поток хаотичного, сбивчивого мата, перемежаемого междометиями, проклятиями и совершенно нецензурными пожеланиями в адрес Свиридова, его родственников, будущих детей и даже матери, которую полковник, естественно, никогда в глаза не видел.
Начальник прифронтового госпиталя, мягко говоря, в раздражениях не стеснялся, и в запале крепко прошёлся и по самому старшему сержанту, и по его ближайшим родственникам, и по всей его семейной линии до седьмого колена. Свиридов стоял, не двигаясь, и слушал, ощущая, как темнеет у него перед глазами. Не от страха – от обиды.
Когда Романцов, захлебнувшись собственной злобой, зашёлся в очередном витке ругани, он вдруг прикусил себе язык, поняв, что зашёл слишком далеко. В палате стало тихо. Константин стоял перед ним бледный, как госпитальная простыня, с горящими глазами и сжатыми в тонкую нитку губами. Он выдержал паузу и сказал голосом, в котором не было ни страха, ни торжества, а только пустота и ледяное спокойствие:
– Я всё понял, товарищ полковник.
Он развернулся и вышел, не хлопнув дверью, а тихо прикрыв за собой. Романцов открыл было рот, чтобы позвать старшего сержанта обратно, – в голову даже пришла безумная мысль извиниться, сказать, что погорячился и они договорятся. Но гордость не позволила. Полковник откинулся на подушки, застонал от боли в голове и закрыл глаза.
Свиридов тем временем шёл по коридору хирургического модуля, и на его лице не было ни капли сомнения. Он знал: обратной дороги нет. Романцов сделал свой выбор.