Предыдущая часть:
Матвей открыл было рот, чтобы ответить, но вдруг его взгляд метнулся куда-то поверх Вериного плеча, туда, где за невысоким, покосившимся забором виднелся дом Зинаиды Петровны. Вера проследила за его взглядом. В густых, непролазных зарослях малины, что служили естественной границей между участками, мелькнул и тут же исчез пёстрый ситцевый платок. Матвей напрягся. На его скулах заходили тугие желваки, а пальцы, сжимающие край ведра, побелели от напряжения.
— Ты вот что, — начал он, и голос его стал глухим, почти шёпотом. — Воду эту не пей, ни в коем случае. И не мойся ей. Вообще близко к колодцу не подходи. Я завтра с утра привезу инструменты, нужно будет чистить. Далеко лезть придётся, возможно.
— Матвей, вы что-то знаете? — Вера подалась вперёд и схватила его за локоть, чувствуя под пальцами горячую, твёрдую, как камень, мышцу. — При чём тут соседка? Она что-то сделала с водой?
Он мягко, но очень настойчиво высвободил руку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на опасение, но не перед ней. Скорее, это было нежелание ворошить то, что он считал осиным гнездом.
— Меньше знаешь, крепче спишь, — буркнул он, торопливо собирая разложенные на траве инструменты в ящик. — Глаза у неё дурные. Уже полдеревни в страхе держит. Не связывайся ты с ней. Если она решила тебя отсюда выжить, она не остановится ни перед чем. Я таких людей знаю, они хуже бешеных собак.
Он развернулся и быстро зашагал к калитке, не оглядываясь, оставив Веру одну посреди двора. Вечерело. Тени от старых яблонь удлинялись, расползаясь по земле и превращаясь в причудливых, зловещих чудовищ. Вера перевела взгляд на чёрный зёв колодца. Теперь это был не просто источник воды. Это была чёрная дыра, ведущая в самую бездну неизвестности. И где-то там, в глубине, скрывалась страшная правда, которая вполне могла стоить ей если не жизни, то душевного покоя.
Ночь в Порадовке наступала не постепенно, как в городе, где сумерки долго и неторопливо крадутся по переулкам, разбавленные тусклым светом уличных фонарей и рекламных витрин. Здесь темнота рухнула на дом тяжёлой, свинцовой плитой, мгновенно и бесповоротно отрезав Веру от всего остального мира. Казалось, за тонкими стёклами окон исчезло абсолютно всё: и покосившийся забор, и пыльная дорога, и само понятие здравого смысла. Осталась только чернильная, беспросветная бездна, в которой, несомненно, кто-то затаился в ожидании.
Вера лежала на высокой, скрипучей кровати с панцирной сеткой, вжимаясь спиной во взбитую, пахнущую старостью перину. Сон не шёл. Каждая клеточка её тела была напряжена до предела, словно натянутая тетива лука. Тишина давила на уши, вызывая противный, навязчивый звон в голове. Но сквозь этот монотонный звон начинали прорываться другие звуки — от которых кровь стыла в жилах и волосы шевелились на затылке.
Шарканье. Тяжёлое, ритмичное, неумолимое. Прямо за стеной дома, там, где их участки с Зинаидой Петровной соприкасались практически вплотную. Это не могла быть бродячая собака или ёж, забредший в малинник. Звук был недвусмысленно человеческим, принадлежал тяжёлому, грузному телу. Кто-то ходил вдоль стены, волоча ноги с такой силой, словно тащил за собой многолетнюю тяжесть злобы.
— Уходи! — донёсся глухой, едва различимый шёпот, похожий на шорох осенних листьев по асфальту. — Убирайся отсюда, пока цела!
Вера даже дышать перестала, боясь пошевелиться и выдать своё присутствие. Голос был низким, булькающим, отдалённо напоминающим звук закипающей в большом котле смолы. Это была она, Зина. Сомнений не оставалось.
— Чужая! — бормотала старуха, и её голос становился всё громче, переходя в безумную, заунывную мантру. — Не приживёшься здесь, не приживёшься! Земля тебя выплюнет, как кость! Я тебя выживу!
Вере безумно захотелось вскочить с кровати, зажечь свет, распахнуть окно и закричать, прогнать этот жуткий морок, но липкий, животный страх парализовал её волю. Это был именно тот первобытный ужас, который превращает взрослую, рациональную женщину с медицинским образованием в маленькую испуганную девочку, зажмурившуюся и спрятавшуюся под одеялом от чудовищ. Только на этот раз монстр был настоящим. Он ходил за тонкой, щелястой деревянной перегородкой и желал ей смерти.
Внезапно в стену что-то с силой ударило. Глухо, но ощутимо, будто кто-то швырнул в доски ком тяжёлой, сырой земли.
— Пустая постель! — взвизгнула Зина, и её голос сорвался на противный, хриплый фальцет. — Холодная перина! Никого рядом с тобой не будет! Слышишь, проклятая? Ни мужа, ни детей, никого! Будешь одна в этой пустоте гнить!
А потом наступила тишина. Ещё более страшная и давящая, чем безумные крики. Вера лежала с широко открытыми, сухими глазами до самого рассвета, чувствуя, как по щекам медленно текут горячие, солёные слёзы обиды, страха и полного бессилия. Она приехала сюда, в эту глушь, за покоем, за тишиной, а попала в самый эпицентр чужого, давно укоренившегося безумия.
Утро не принесло долгожданного облегчения. Напротив, оно началось с острой, нестерпимой боли. Вера проснулась от ужасного зуда — такого сильного, что хотелось разодрать кожу в кровь. Всё тело горело огнём, словно её ошпарили кипятком. Она с трудом разлепила опухшие, тяжёлые веки и, шатаясь, подошла к старому, подёрнутому паутиной и пылью зеркалу, что висело в углу комнаты.
Из мутного зазеркалья на неё смотрело настоящее чудовище. Её руки, шея, даже часть щеки были покрыты багровыми, воспалёнными пятнами. Кожа вздулась мелкими, противными волдырями, образуя сплошную, уродливую корку. Вера даже застонала от ужаса.
— Боже мой... — выдохнула она, с отвращением касаясь кончиками пальцев пылающей щеки.
Паника ударила в голову, но тут же, по профессиональной привычке, её сменил холодный, аналитический расчёт. Вера была медсестрой высшей категории, она видела разные виды аллергии, химические ожоги и дерматиты. Она поднесла руку к тусклому свету из окна, внимательно рассматривая характер сыпи. Это были не нервы, не реакция на клубнику, которой она даже не ела. Это был классический контактный дерматит. Причём тяжёлая форма — химический ожог.
В памяти тут же вспыхнули события вчерашнего дня. Вода из колодца, которой она сгоряча умылась с дороги, смывая пыль. И та самая мокрая, вонючая тряпка на крыльце, которую она по неосторожности задела рукой, когда брезгливо отшвыривала её в сторону.
— Ах ты старая тварь! — прошипела Вера, и впервые за эти несколько дней липкий, сковывающий страх уступил место дикой, всепоглощающей ярости загнанного в угол зверя.
Это была не мистика, не проклятие предков и не происки потусторонних сил. Её целенаправленно, методично и жестоко травили, как надоевшую крысу. Вера бросилась к походной аптечке, дрожащими пальцами выудила антигистаминные таблетки, выпила двойную дозу, запивая горькой водой из привезённой бутылки, а затем густо, не жалея, намазала воспалённые высыпания специальной мазью. Руки её дрожали, но теперь это была не паника, а адреналин, требующий выхода. Ей нужны были ответы, и она вдруг с пугающей ясностью поняла, где именно их следует искать.
В углу горницы, накрытый выцветшим половиком, стоял огромный, окованный почерневшим железом бабушкин сундук. «Гроб с секретами», — как называла его мама, которая ненавидела этот дом и сбежала отсюда в город при первой же возможности, разорвав все связи с прошлым. Вера откинула тяжёлую крышку. Та подалась с протяжным стоном, словно нехотя открывая вход в иной мир. Внутри пахло сушёной лавандой, нафталином и чем-то ещё сладковато-приторным — запахом неумолимо уходящей старости. Вера нетерпеливо отшвырнула в сторону стопки пожелтевшего, хрустящего постельного белья, того самого, что собиралось в приданое и так никому и не пригодилось, старые выцветшие платки и траурные платья.
На самом дне, придавленный всей этой грудой ненужного тряпья, лежал он — дневник. Простая, толстая, старая тетрадь в потёртом коленкоровом переплёте. Бабушка вела этот дневник всю свою сознательную жизнь. Вера помнила, как в далёком детстве ей строжайше запрещали даже прикасаться к этой тетради. «Там то, что тебе знать пока рано, — говорила тогда бабушка, пряча тетрадь под подушку. — Да и вообще, может, никогда и не нужно».
Вера раскрыла дневник на первой странице. Чернила выцвели, превратившись в бледно-фиолетовые разводы, но аккуратный, почти каллиграфический почерк читался всё ещё легко. «1972 год. Май. Борис смотрел на меня сегодня у реки. Сердце колотится, как пойманная птица в клетке. Неужели и я могу кому-то нравиться? Июнь. Он сказал мне, что не любит её. Что живёт с ней только из жалости, потому что она грозится наложить на себя руки, если он уйдёт. Бедный, как же он мне жалок».
Вера лихорадочно листала страницы, жадно впитывая историю полувековой давности. Это была не история низкого предательства, как ей расписывали в магазине, а история отчаянной, запретной, но искренней любви. Борис не был мужем Зинаиды — он был её пленником, которого она держала возле себя угрозами и жалостью.
Пальцы Веры перевернули очередную страницу, и она замерла. Следующий лист был вырван грубо, с мясом, так что от него остались лишь жалкие, рваные клочки бумаги у самого корешка. И следующий, ещё один. Целый год, с августа семьдесят второго по сентябрь семьдесят третьего, был кем-то уничтожен. Вырвана самая сердцевина драмы, то самое время, когда родилась её мама, и когда, по деревенским легендам, Зина произнесла своё проклятие. Вера провела пальцем по рваному, неровному краю бумаги. Кто это мог сделать? Бабушка? Вряд ли, она трепетно берегла каждое написанное слово. Мама? Она панически боялась этого дома и всего, что с ним связано. Значит, кто-то чужой. Кто-то, кто имел доступ сюда после смерти бабушки. Кто-то, кто хотел уничтожить улики.
Внезапно взгляд Веры упал на внутреннюю сторону обложки. Там, в приклеенном, уже отходящем кармашке, что-то белело. Маленький, аккуратно сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям. Вера развернула его дрожащими руками. Это была не запись — это была официальная медицинская справка. Старая, полуистлевшая, но всё ещё читаемая. Справка из районной больницы на имя гражданки Вороновой Зинаиды. Той самой бабы Зины. Дата: пятнадцатое августа тысяча девятьсот семьдесят второго года. Диагноз был написан той ужасной, неразборчивой врачебной скорописью, которую не всякий разберёт. Но одно слово, страшное и неумолимое, Вера разобрала совершенно отчётливо: «Выкидыш».
Бумага выпала из внезапно ослабевших пальцев и медленно, кружась, опустилась на пол. Пазл в голове Веры сошёлся с оглушительным щелчком, складываясь в единую, чудовищную картину. Зина была беременна в тот самый год, но ребёнка потеряла. А у бабушки Надежды в том же году родилась дочь — мама Веры. «Вот оно что, — прошептала Вера в пустоту старой, пахнущей бедой комнаты. — Вот она, правда».
За окном снова послышались шаги. На этот раз — уверенные, тяжёлые, мужские. Калитка негромко, но требовательно скрипнула. Матвей. Он сдержал слово, пришёл, как обещал, чистить колодец. Вера быстро сунула найденную справку и дневник обратно в сундук, кроме одного маленького листка, который крепко зажала в кулаке. Она теперь знала тайну своего врага, но это знание было смертельно опасным. Зина потеряла тогда всё: любимого мужчину, ребёнка, а следом, потихоньку, и рассудок. И теперь она хотела, чтобы Вера заплатила за всё по полным счетам. Проклятие пустой постели было не мистикой, а холодной, расчётливой местью женщины, чья постель и впрямь опустела по-настоящему. И она не остановится, пока не уничтожит последнее, что осталось от её ненавистной соперницы, — её внучку.
Матвей не стал дожидаться, пока хозяйка выйдет ему навстречу, и не спрашивал разрешения. Он вошёл во двор, гремя тяжёлым ящиком с инструментами, с таким видом, будто был здесь хозяином, вернувшимся домой после долгой, но привычной отлучки. В каждом его скупом, уверенном движении чувствовалась та спокойная, молчаливая сила, которой так катастрофически не хватало всем мужчинам из её прошлой, городской жизни. Те умели красиво говорить, давать громкие обещания и так же красиво, не оглядываясь, исчезать при первых признаках проблем. Этот же просто молча делал то, что было нужно, не тратя слов попусту.
Вера вышла на крыльцо, кутаясь в длинный, тёплый кардиган, несмотря на удушающую утреннюю жару. Ей нужно было любой ценой скрыть воспалённые, покрытые волдырями руки. Ткань неприятно, болезненно тёрлась о зудящую, горящую кожу, каждую секунду напоминая: враг рядом и не дремлет.
Матвей бросил на неё короткий, внимательный взгляд. Лицо его было суровым и сосредоточенным.
— Готова? Вид у тебя хуже некуда. Краше в гроб кладут.
— Не спалось, — криво усмехнулась Вера, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и беззаботно. — Соседи шумные попались, стены здесь тонкие.
Матвей нахмурился, но промолчал, только желваки на его скулах напряглись. Он размотал длинный, промасленный трос, проверил карабины и страховочную обвязку. Футболка на его спине уже успела промокнуть от пота, обтягивая широкие плечи и мощный рельеф мышц. Вера поймала себя на неожиданной, совершенно неуместной в данной ситуации мысли: как давно рядом с ней не было мужчины, за чьей широкой спиной можно было бы спрятаться от всего мира. Не от проблем на работе или бытовых неурядиц, а от самого настоящего, леденящего душу страха за свою жизнь.
— Я спускаюсь, — коротко бросил Матвей, надевая на голову налобный фонарь и проверяя его яркость. — Стой здесь наверху и ни в коем случае не подходи близко к краю. Мало ли, какие там газы скопились на дне за время простоя.
Он ловко, с привычной сноровкой перемахнул через низкий бортик сруба и через секунду уже исчез в чёрном, холодном зеве колодца, оставив Веру одну наверху. Тишина сгустилась, и вдруг ей показалось, что из-за соседнего забора, сквозь густую, непролазную листву малины, за ней продолжают следить два ненавидящих, безумных глаза.
— Матвей! — не выдержав давящего напряжения, крикнула Вера. — Ты как там?
Её голос глухим эхом отразился от бетонных стенок и ушёл вниз, в неизвестность.
— Порядок! — донеслось из глубины. Голос звучал приглушённо, словно из преисподней. — Воды совсем мало, на дне почти сухо. Идём по стенкам... Чёрт!
Сердце Веры пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
— Что там? Что случилось?
В ответ — тишина. Только резкий, нервный скрежет металла о камень. Потом послышалось тяжелое, прерывистое дыхание, отдающееся эхом, и звук натягивающейся, скрипящей верёвки.
— Принимай наверх! Держи крепче! — крикнул Матвей, и голос его звучал напряжённо. — Только руками не трогай! Ни в коем случае! Палкой подцепи, когда подниму, поняла?
Верёвка туго натянулась. Вера, забыв обо всех предосторожностях, подбежала к срубу и заглянула вниз. Из темноты, медленно, словно нехотя, выплывал какой-то предмет, от одного вида которого по спине бежали крупные мурашки. Это был не клад и не старый мусор, как она наивно надеялась. Это был массивный, проржавевший насквозь металлический контейнер, очень похожий на те, в которых в советское время хранили агрессивные химикаты или ядохимикаты для полей. Его бок был проеден глубокой коррозией, и из широкой, зияющей щели медленно сочилась густая, бурая маслянистая жижа. Запах ударил в нос мгновенно, перебивая все остальные ароматы. Тот самый, горький, удушливый запах полыни, химии и смерти.
Матвей выбрался на поверхность следом, отряхиваясь от прилипшей к одежде слизи и отплёвываясь. Лицо его, освещённое солнцем, было страшным. В серых глазах вместо привычной спокойной уверенности плескалась холодная, сдерживаемая ярость.
— Вот тебе и венец безбрачия, — проговорил он глухо. Он с силой плюнул на землю и со всей злости пнул ржавую, скользкую канистру тяжёлым резиновым сапогом. — Пестициды. Старые, советские, ещё из тех, что уже лет тридцать как под строжайшим запретом. Ядрёная дрянь. Кто-то специально, с умыслом, утопил эту гадость у тебя в колодце. Не выбросил в лесу, не закопал в огороде, а именно утопил здесь.
Вера смотрела на зловещую канистру как заворожённая, не в силах отвести взгляд.
— Но зачем? — прошептала она пересохшими губами. — Кому это нужно?
— А ты не догадываешься? — жёстко, почти грубо ответил Матвей, вытирая грязные, липкие руки о пучок сорванной травы. — Чтобы вода стала ядовитой. Чтобы пить её было нельзя, чтобы мыться ей было нельзя, и чтобы любой мужик, который хотя бы раз хлебнёт этой отравы из твоего колодца, наутро чувствовал себя так, будто его изнутри вывернули наизнанку.
Он внезапно осёкся на полуслове, переведя взгляд на её руки, которые она по-прежнему судорожно прятала под длинными рукавами кардигана.
— Покажи-ка, — потребовал он тихо, но таким тоном, что не подчиниться было невозможно. — Покажи, что там у тебя под рукавами.
— Всё нормально, — Вера инстинктивно прижала руки к груди, делая шаг назад.
— Руки покажи. Я же вижу, как ты от боли морщишься при каждом движении.
Он не стал ждать её согласия. Шагнул вперёд, властно, но при этом удивительно бережно взял её за запястья и решительно закатал рукава кардигана. Увидев багровые, воспалённые разводы, крупные водянистые волдыри на нежной коже, Матвей выругался. Долго, грязно, со вкусом, по-настоящему по-мужски.
— Это от воды, — констатировал он мрачно. — Контактный ожог, да ещё и какой степени. Это не мистика и не происки потусторонних сил. Тебя методично, по всем правилам выживают из твоего же собственного дома. И методы эти — уголовно наказуемые. Тут пахнет не ссорой соседей, а самой настоящей тюрьмой.
Он поднял на неё тяжёлый, пронизывающий взгляд. В его серых глазах больше не было той отстранённой суровости, с которой он смотрел на неё в магазине. В них явственно читались тревога, боль и что-то ещё, от чего у Веры вдруг перехватило дыхание и сжалось сердце. Там было тепло. И защита.
— Она сумасшедшая, — прошептала Вера, и слёзы, которые она мужественно сдерживала всё утро и весь прошлый кошмарный день, наконец хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком. — Зина. Она сказала мне, что на мне проклятие. Что весь наш род украл у неё мужа. Что я должна страдать так же, как она страдала все эти годы.
Продолжение :