– Катя что говорит? Заберёт тебя поди в город? – Владимир Николаевич сидел за столом, держа в руках кружку с горячим чаем, и смотрел на Михаила.
Михаил аж скривился от его слов, поник. Опустились его плечи, сгорбился весь, а в глазах опять заблестели слезы.
– Я вам что, мебель какая? Стул, стол, или койка? А может, икона какая ценная, чтобы забирать меня? Пока на своих ногах хожу, и шагу из дома своего не сделаю! Еще чего не хватало, чтобы я на старости лет из дома своего, где сам себе хозяин, поехал куда! Ходи там, выглядай, когда тебе соизволят чашку супа дать! Сказал, не поеду, значит не поеду! Сиди там в конуре ихней, как собака бездомная!
Начало тут
Вздохнул Володя, нахмурился, и не сдержавшись, легонько стукнул кулаком по столу.
– Ты, Мишка, почто такой есть? Вот сколь лет я тебя знаю, а все понять не могу: Ты то ли гордый шибко, что кориться никому не хочешь, то ли дурной совсем? Чем старее, тем дурнее, Миша? Или ты себя выше других людей вознёс? А может злоба тебя изнутри грызет, что ты на людей, как собака цепная кидаешься? Не пойму я тебя, Михаил Петрович. Ладно от меня, да от Ваньши ты сколь лет назад открестился! А ведь братья мы с тобой, Миша. Родня. И ладно, что отцы у нас разные. Мать-то одна у нас, Мишка! В одном животе мы сидели, одним молоком она нас вскормила. От неё почто открестился ты? Разве можно от матери отрекаться? А дети-то твои в чем виноваты? Их за что обижаешь? Ишь ты, чашку супа он выпрашивать будет! Тьфу на тебя! Да таких детей, как у вас с Варварой народились, еще поискать, а он нос воротит!
Выпрямился Михаил Петрович, поднял голову, кулаки сжал так, что аж затрясся весь.
– А ты мне тут не тьфукай, Вовка! И кулаками не стукай! Ишь ты! Брат сыскался! Родня посередь бела дня, а ночью не попадайся. Брат, говоришь? А что же ты, брат, на жену мою рот раззявил? Что же тогда не вспомнил, что брат ты мне? Не твоего ума дело, как мне с детями моими поступать! А то может научить хочешь, Вовка? Ты же умный у нас, грамотный, учёный! Не мне чета! Я-то институтов не кончал, мне не до того было. И мать не шибко печалилась, когда я с мальства горбатился! Ваньшу, да тебя, сопляка, вынянчил, на своих плечах вытаскал, и всё одно в добрые не влез, плохим остался. Иди отсель вместе с лапшой своей! Сроду я, Мишка Недозрелов, куска хлеба ни у кого не просил! В войну голод был, колоски жженые ели, да картоху гнилую, и то милости ни у кого не просил. Думаешь, что нынче с голоду опухну? А накося, выкуси!
Владимир Николаевич тяжело поднялся со своего места. Глаза его налились кровью, дыхание сбилось.
– А ты мать не трожь, Мишка! То, что без отца ты остался, разве она виновата? И в том, что робить тебе рано пришлось, не ее вина. Всем тогда лихо было, не только тебе. Иные скитались без отца, без матери. Сколь их в детдомах было, сирот- то, а, Миша? Колоски ты ел? А в Ленинграде люди от голода пухли, да все, что негоже, в рот пихали. Рассказать тебе, что ели они, или сам помнишь? Вся страна так жила. Так что, не шибко уж и худо тебе было.
Сколь раз говорёно тебе, что ничего у нас с Варей не было! Ладно по молодости ты ревновал, исходил злобой. Я ведь плюнул тогда, уехал, чтобы глаза тебе не мозолить, чтобы жили вы. Чтобы Варю ты поедом не ел. Вернулся, когда уж седина голову покрыла, а ты опять за свое! А сейчас чего тебе не хватает? Зачем грех на душу берешь, Мишка? О душе думать пора, а ты все не угомонишься!
Развернулся Володя, и вышел из дома. Тихо брякнула дверь на веранде, а Михаил Петрович, опустив голову, так и остался сидеть за опустевшим столом. Только кружка с остывшим чаем да кастрюлька с лапшой и напоминала о том, что есть у него, Миши, брат. С которым разругались они в пух и прах давно, когда и он, Миша был еще не старым, а Володька и вовсе молодым парнишкой был. И несмотря на ссору, несмотря на то, что никогда особой дружбы меж ними не было, а тянулся Володя к старшему брату. Любил его, и заботился о нем так, как умел, не вспоминая прошлые обиды.
Рано Мишка работать стал. Неполных 4 класса и закончил. Это сейчас людям удивительно, что такое могло быть, мол, брешете, неправду говорите. А тогда такое сплошь и рядом было. Конечно, в больших городах по другому было, а у них, в маленькой деревушке, какая шибко учеба была? Читать мало-мальски научились, писать тоже. Дважды два сложить можно, и то слава Богу.
Тяжело жилось людям. И в войну тяжело, и после войны ненамного лучше, особенно первое время. Работали, восстанавливали страну. И на полях работал Миша, и на конях, на ферме. Молоко флягами, на конях, на маслозавод возили. Там он Варю и увидел.
Сразу она ему в душу запала. Красивая девка, что и говорить. Росточком маленькая, сдобная вся. Глаза огромные, темные, что угольки, и коса вокруг шеи девичьей змеей вьется.
Разузнал Миша, что за девка такая, да приуныл маленько. Обождать придется, чтобы жениться. Мала она еще. С отцом живет, да с мачехой. Мачеха хворая у нее, так девка за мачеху и работает. Тоже едва школу закончила, но грамотная, побольше его училась.
Еще поспрошал Миша у местных, как живется ей, как можется. Не сахарная жизнь-то, что уж говорить. У мачехи своих детей – мал мала меньше, и Варя ей не шибко в радость. А отцу вроде как и дела нет. Мало-мальски одета, сыта, да и хорошо.
Все переглядывались они с Мишей. Варя краснела, да глаза опускала, а он смотрел, не стесняясь. даже бабы заметили, что дело неладно, и на него, Мишку, припустили. Мол, ты не лупай глазами-то, ухарь! Отец у Вари строгий, да и мачеха ее в обиду не даст. И мы тут не просто так. Мигом управу на тебя найдем. Ишь ты, на ребенка позарился!
А Мишка не будь дураком. На Варю поглядел, баб взглядом окинул, и сказал:
– А я, бабоньки, может жениться хочу! Пойдешь за меня, Варвара? Коли пойдешь, так дело за малым, я дождусь тебя. Главное ты не обмани, к другому не переметнись.
И ведь сдержал Мишка слово. Даже пальцем не тронул Варю. И не гуляли они. Только переглядывались. Дождался Варю, да к родителям, отцу и мачехе, свататься пришел.
Мачеха в то время уж оздоровила, поправилась. Таким взглядом Мишку одарила, что ты! Как водой ледяной окатила. И сказала вроде ласково, а мурашки у Михаила по коже поползли.
– Жениться дело хорошее. Только узнаю, что обижать вздумаешь дочку мою, несдобровать тебе, Михаил Петрович. На одну ногу наступлю, за вторую дерну.
Привёз Миша Варю к себе домой, да жить стали. Только мать Мишкина отчего-то невзлюбила Варю с первого взгляда. И ведь не злая женщина была, а вот поди ж ты. Бывает такое, что с первого взгляда неприязнь возникает к человеку. Так и у них вышло. Что бы ни сделала Варвара, что бы ни сказала, Глаша её поедом ела.
Сколько слез пролила Варя, сколько тычков да зуботычин получила от свекрови, и не счесть. Мачеха сроду слова дурного не говорила Варе, а тут такая напасть.
Мишка с матерью каждый Божий день ругался. Заступался за жену, на мать строжился, мол, ты чего это взялась тут?
Глафира тоже в долгу не оставалась. На Мишку ругалась, мол, получше найти не мог? Голытьба ить она, Миша! Ни кожи, ни рожи! Приворожила она тебя, змеюка подколодная! Глазищами своими приманила, косой опутала.
Отчиму бы приструнить мать, да смолчал он. Первый раз острастки ей не дал, второй тоже, вот и распоясалась мать, силу да власть почуяла.
Откуда мачеха узнала, что Варю свекровь обижает, неизвестно. Да что там, земля слухами полнится. Видать, донёс кто. Приехала она одна, без отца Вариного. В избу не как гость, как хозяйка зашла. Что уж она матери говорила, никто и не знает, да только как вышла из избы, на Мишу поглядела долгим взглядом, и сказала:
- Раздавлю ведь, Мишка. И тебя, и мать твою. Ишь ты! Над сиротой изгаляться вздумали!
Мишка клялся, божился, что не обижает Варю. Мол, вот те крест, Анастасия Карповна!
Поспокойнее стало им жить. Свекровь губы подожмет, зыркает на Варю, но молчит.
Дома в то время строили, так ждали Миша с Варей очередь. Весной должны были им дом начать ставить, а в осень пришлось им во времянку переехать. Варя совсем к родителям уехать хотела, да Мишка не пустил, умолил её, упросил остаться. Сказал, мол, всё тебе прощу.
Продолжение ниже по ссылке.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Я в МАХ
Я в ТГ