Часть 11. Глава 94
Обида – страшная вещь. Особенно если она родилась в душе у человека, которого слишком долго унижали, заставляя то выполнять глупые поручения, то гоняли, как говорится, в хвост и в гриву, то ругали на чём свет стоит и почём зря, то угрожали отправить в какой-нибудь заштатный взвод и оставить там до конца истечения контракта, «а этого, уж я постараюсь, для тебя не будет никогда».
Этакая медленная, вязкая, ежедневная пытка, когда просыпаешься с мыслью не о том, как выполнить рабочую задачу, а о том, какую новую пакость приготовил тебе начальник. И хуже всего даже не сами унижения, а их непредсказуемость: сегодня тебя могут игнорировать целый день, завтра – заставить переписывать одно и то же донесение семнадцать раз под предлогом «не тот шрифт», а послезавтра вызвать в два часа ночи и отправить перепечатывать какое-нибудь никчемное донесение.
Всё это, как яд, по капле, по крошке собиралось в душе помощника начальника прифронтового госпиталя старшего сержанта Константина Свиридова. Он не был трусом, лентяем и уж точно глупцом, но годами выработанная привычка терпеть, стиснув зубы, чтобы не наломать дров, превратила его в молчаливого, вечно напряженного человека, которого сослуживцы за глаза называли «тенью Романцова».
Только тень не может огрызаться и написать рапорт о переводе, она обязана следовать за командиром и беспрекословно выполнять всё, что тот прикажет. Но внутри этой тени продолжал жить живой человек, и человек этот ненавидел свою участь всё сильнее с каждым днём.
После того, как полковник Романцов его изобличил во время написания очередной саркастической истории об их воинской части, боец места себе не находил. Тот фельетон стал особенно острым, удался на славу, в лучших традициях Салтыкова-Щедрина. Свиридов планировал написать ещё один, как высокое начальство требует от подчинённого невозможного, а когда тот выбивается из сил, объявляет его бездельником и саботажником.
Вроде бы выдуманный сюжет, но любой, кто служил в госпитале, узнал бы в одном персонаже полковника, а в другом – самого себя. Но всё оборвалось раньше. Романцов тогда взбесился не на шутку, метал громы и молнии, топал ногами, обещал разжаловать Свиридова в рядовые и отправить в самый горячий взвод на передовую, где «быстро научат уважать старших по званию». Но, к удивлению самого старшего сержанта и к ярости полковника, история попала не в мусорную корзину, а в руки представителя штабного командования, которому, что называется, зашли творения старшего сержанта.
Тот самый представитель, фамилии которого Свиридов уже не помнил, вызвал к себе Романцова и в очень жёсткой форме посоветовал нечто вроде «не душить творческий личный состав, если его “художественная самодеятельность” не мешает выполнению прямых обязанностей». Константин тогда вздохнул с облегчением – неужели кошмар кончился? Как же наивен он был.
Романцов не умел прощать и не умел забывать. Если он не мог наказать Свиридова официально, то взялся за него с удвоенной силой, но теперь куда более изощрённо. Никаких криков при свидетелях, никаких приказов, которые можно зафиксировать в журнале. Только мелкие, подлые, изматывающие пакости. То документы «случайно» переложит подальше, а потом обвинит помощника, что это он потерял. То в самый разгар работы, когда куча документов, потребует отыскать какого-нибудь врача. То проверит содержимое письменного стола и сделает выговор за «бардак», хотя раньше на это никогда не обращал внимания.
Но, как говорится, до Бога высоко, до царя далеко, а Олег Иванович с его бесконечными придирками, претензиями и издевательствами, вот он, рядом, каждый день, с утра до позднего вечера, а порой и ночью, если ему вдруг захотелось, например, чтобы Свиридов в четыре часа отправил какое-нибудь донесение, цена которому была полкопейки в базарный день. Помощник всё прекрасно понимал: Романцов просто хочет в очередной раз указать, где его место, и попросту поиздеваться.
Не наказать, нет – наказание было бы честным и понятным. Издевательство же не имеет цели, кроме самого издевательства. Оно питается унижением другого, оно растёт и крепнет от каждой новой капли страдания жертвы. Константин замечал, как полковник иногда смотрит на него – с каким-то почти болезненным, голодным интересом, будто наблюдает за лабораторной крысой, которая вот-вот должна сдохнуть от истощения. И в эти моменты старший сержант понимал, что дело не в нерадивости подчинённого и не в нарушении устава.
Дело в чём-то гораздо более глубоком и тёмном. Романцову нравилось его мучить. Нравилось ощущать власть над живым, мыслящим, страдающим человеком, к тому же не лишённым литературного таланта, а у Олега Ивановича таковых не имелось ни единого. И эта мысль, промелькнувшая однажды холодной змеёй, поселилась в сознании Свиридова и больше уже никогда его не покидала.
Константин много раз писал ему рапорты с просьбами о переводе на передовую в одну из штурмовых частей. Ему было ясно, как Божий день, оттуда он может и не вернуться, но продолжал гореть желанием защищать Родину с оружием в руках, а не выступать в качестве писаря и лакея. Каждый такой рапорт стоил ему бессонной ночи – он тщательно подбирал слова, стараясь не наговорить лишнего, не обвинить полковника прямо, а лишь сослаться на «личное желание принести максимальную пользу».
Он верил, что рано или поздно командование увидит его рвение и удовлетворит просьбу. Но всякий раз, когда Свиридов приносил ему рапорт, Романцов рвал его на мелкие клочки со злобной ухмылкой и говорил: «Возвращайся к работе, боец, я тебя так просто не отпущу». Иногда он добавлял что-нибудь особенно едкое: «Ты мне нужен здесь, Константин. Кто же ещё будет мне кофе приносить?» или «На передовой ты через три дня окажешься в пластиковом мешке, а здесь у тебя есть шанс дожить до дембеля. Цени заботу начальства». И рвал рапорт медленно, с наслаждением, глядя прямо в глаза Свиридову, чтобы тот видел каждое движение его пальцев, каждую разлетающуюся в стороны бумажную крошку.
Константин подумывал даже над тем, чтобы просто сбежать, прибиться к какому-нибудь боевому подразделению. Но побаивался того, что его могут счесть дезертиром, и ходи потом доказывай, что ты рванул на запад, а не прямо на восток, просто решил схитрить и проложил маршрут таким образом, чтобы про тебя плохого не подумали.
Больше смерти старший сержант Свиридов опасался позора. В его семье ходила история о том, как один дальний родственник, когда ему пришла повестка в военкомат и предстояло ехать в Афганистан, убежал аж на Дальний Восток и много лет скитался там разнорабочим, пока, наконец, не вернулся в начале 1990-х. И вроде бы вот он, здоровый, крепкий мужчина средних лет, но все знали о его гнусном поступке, и тот, помыкавшись, снова уехал куда подальше. Так что больше и не вернулся.
Такой судьбы Свиридов для себя не хотел. Он мечтал вернуться, как в старину говаривали, со щитом, с наградами, овеянный боевой славой, а не с потухшим взором труса и неудачника. Но для этого требовалось сначала оказаться на линии боевого соприкосновения, вырваться из плена бумажек и звонков – из той рутины, в которую он оказался погружён с первого дня своего пребывания в прифронтовом госпитале.
В то утро Константин пришёл на службу не как обычно, около семи утра, а в шестом часу. Не спалось. Всю ночь снилось, как он в одиночку, вооружённый только автоматом и тремя рожками патронов, пытается отбиться от роя дронов. По ним приходилось бить одиночными, старательно целясь. Но меньше вражеских гаджетов не становилось. Наоборот, в небе словно росла их большая туча, и Свиридов понимал: ещё немного, и они разорвут его на мелкие клочки.
Он стрелял, перезаряжался, менял позицию, стрелял снова, но дроны всё падали и падали сверху, и их было так много, что небо почернело от роторов и хищных камер. Внезапно весь этот рой бросился на него с неба единой массой, и последнее, что он увидел перед тем, как проснуться – своё собственное лицо в объективе одного из дронов, искажённое ужасом. Старший сержант вскрикнул и открыл глаза.
Сердце бешено билось в груди, по лицу стекал пот, простыня намокла и противно липла к телу. Константин поднялся, прошлёпал босыми ногами к умывальнику, долго обливался холодной водой, глядя на своё отражение в зеркале. Под глазами залегли тёмные круги, на скулах – нездоровая бледность. «Сколько можно? – спросил он себя беззвучно. – Сколько ещё ты будешь это терпеть?»
Ответа не было. Он переоделся, натянул форму, проверил, всё ли на месте, и решил, что если уж спать не получается, то нужно работать. Хотя бы отвлечёшься от дурных мыслей. Вышел во двор госпиталя и замер. Раннее утро было серым, зябким, над землёй стелился туман. И в этом призрачном свете он заметил, как к двум «УАЗикам», стоящим возле административного корпуса, направляются четверо офицеров. Их он узнал сразу: полковник Романцов, майор Соболев, капитаны Жигунов и Бушмарин.
Шли они быстро, молча, не оглядываясь. Что-то было в их фигурах, в самой походке – какая-то напряжённая, пружинистая решимость, которая никак не вязалась с обычным утренним графиком: планёрка, осмотр пациентов, плановые операции… Свиридов сразу понял: дело нечисто. Слишком разные эти люди, и они что-то задумали такое, что не укладывается в привычные рамки поведения.
То есть, если бы прибыла очередная партия «трёхсотых», то даже в этом случае они не стали бы работать вместе: три хирурга – понятно, но терапевт? К тому же Олег Иванович давно не брал пациентов и лечебной работой старался не заниматься. Разве что иногда консультировал каких-нибудь высокопоставленных знакомых по телефону или по видеосвязи, если таковую удавалось наладить.
Нет, тут явно затевалось что-то другое. Что-то, о чём простому старшему сержанту знать не полагалось. Константину стало до жути интересно. Интерес пересилил и усталость, и страх перед возможными последствиями. Меж тем офицеры сели в машины – Романцов и Соболев в первую, Жигунов и Бушмарин во вторую – и, не включая фар, уехали за ворота. Старший сержант, поняв, что упускает что-то очень важное, кинулся к гаражу. Сердце колотилось уже не от ночного кошмара, а от острого, почти животного предчувствия. Пользуясь привилегиями помощника командира части, он взял ещё один «УАЗик» – без верха и не оснащённый антидроновой защитой, что было довольно рискованно, но выбирать не приходилось – и, стараясь не шуметь, помчался следом за командирами.
Свиридов держался на почтительном расстоянии, почти в километре, чтобы не попасться на глаза. Дорога была разбитой, грунтовой, петляла между редкими перелесками и заброшенными полями. В какой-то момент он подумал, что офицеры его заметили и сейчас развернутся, чтобы устроить разнос, но нет – машины шли ровно, без намёка на преследование. «Куда они собрались в такую рань? – лихорадочно соображал Константин. – До линии фронта отсюда километров сорок-пятьдесят, в тылу глухо, ни одной части поблизости».
Когда «УАЗики» остановились около пруда, скрытого от дороги старыми, разлапистыми ивами, он заехал в густые кусты терновника, заглушил мотор и, крадучись, чтобы не хрустнула под ногами сухая ветка, поспешил подойти поближе. Туман уже начал рассеиваться, и с опушки леса открывался неплохой вид на поляну у воды. Офицеры вышли из машин, огляделись по сторонам – Свиридов едва успел пригнуться, спрятавшись за стволом старого тополя – и, видимо, убедившись, что никого постороннего нет, начали совещаться.
Сначала Свиридову показалось, что они выехали попрактиковаться в стрельбе. Место для этого было вполне подходящее: глухое, безлюдное. Но почему тогда выбрали будний день и столь ранний час? Обычно стрельбы проводили по расписанию, да и то не всегда. К тому же, если предполагался «мальчишник» – а такая мысль тоже мелькнула, ведь четверо мужиков, выехавших на природу, вполне могли отметить что-нибудь неформальное – то никто не взял с собой провиант и горячительное. Ни одного рюкзака, ни одной сумки. Да и лица у всех были слишком напряжены для праздника.
Свиридов разглядел их в бинокль, который предусмотрительно прихватил из гаража, и его поразило выражение лиц офицеров. Романцов – бледный, с плотно сжатыми губами и каким-то странным, почти загнанным взглядом. Соболев – мрачный, решительный, как человек, который взялся за неприятное, но необходимое дело. Жигунов – заинтересованный, игривый даже какой-то. И Бушмарин – спокойный, даже чересчур, с лёгкой полуулыбкой на губах, которая совершенно не вязалась с общей атмосферой.
То, что произошло потом, Константин сразу понять не смог. Офицеры о чём-то договаривались – слов не было слышно, только отрывистые фразы, кивки, короткое рукопожатие между Соболевым и Бушмариным, которое выглядело не как приветствие, а как какой-то странный, почти масонский знак. Затем Соболев отошёл к машине, достал из багажника солдатскую сапёрную лопатку и воткнул одну из них в землю примерно на середине поляны.
Только когда капитан Бушмарин и полковник Романцов стали друг к другу спинами и начали расходиться в разные стороны, при том у каждого в руке был пистолет – Свиридов догадался, и по его спине пробежал такой холодный, такой липкий страх, какого он не испытывал даже под обстрелами.
Это была самая настоящая дуэль. Не игра, не инсценировка. Двое офицеров, один из которых – его прямой начальник, сейчас разойдутся на десять-пятнадцать шагов, повернутся и начнут стрелять друг в друга по-настоящему. Он даже представить себе не мог, что в нынешних условиях и в наше время возможно такое. Уж каким бы ни был истеричным и грубым полковник Романцов, порой являя качества истинного самодура, но обвинить его в глупости было никак нельзя. Он был хитёр, расчётлив и никогда не рисковал без крайней необходимости.
Про Бушмарина Свиридов ничего толком сказать не мог, тот появился в госпитале не так давно – высокий, жилистый капитан с гусарскими усами и с прищуром человека, который многое видел и ещё больше умел скрывать. Кроме того, он довольно витиевато изъяснялся, в стиле рубежа XIX и ХХ веков.
То, что Бушмарин не боится Романцова – это было видно невооружённым глазом. Он смотрел на полковника без той раболепной почтительности, к которой привык Свиридов, а как равный на равного, даже с некоторым превосходством. И вот теперь эти двое собрались убить друг друга из-за чего-то, о чём старший сержант не имел ни малейшего понятия.
Повинуясь какому-то невнятному, почти животному инстинкту – не столько желанию зафиксировать доказательства, сколько острому, иррациональному пониманию, что сейчас происходит нечто историческое, нечто, что должно быть сохранено любой ценой – старший сержант достал смартфон, включил камеру, перевёл её в режим видеозаписи и, спрятавшись за деревом так, чтобы объектив выглядывал из-за ствола, стал снимать происходящее.