«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 13
Марфа заметила это вчера. Марья Игнатьевна вернулась в усадьбу поздно вечером, когда уже стемнело и в доме зажгли свечи. Она пришла не со стороны деревни, откуда обычно возвращались, – со стороны леса, той самой дорогой, что ведёт к Сосновке. Платок был сбит набок, юбка внизу мокрая и в пыли, в руках – пустой узелок. Марфа видела это из окна людской, когда вышла выплеснуть помои.
Старая ключница прошла к себе, ни с кем не поздоровавшись, и закрыла дверь. Марфа подумала: «Вот опять наверняка к Анне ездила. Гостинцы возила. Весточки от батюшки передавала». Она не знала этого точно. Могла ошибаться. Марья Игнатьевна часто отлучалась – то на погреб, то в амбар, то в деревню по хозяйству. Но вчерашняя её походка, сбитый платок, пустой узелок и поздний час – всё это складывалось в картину, которую Марфа решила не оставлять без внимания.
Она не спала всю ночь. Думала: сказать барину или не сказать? Скажешь – он рассердится на ключницу, это хорошо. А вдруг он рассердится на неё? Скажет, что врёт, придумывает. Но рискнуть стоило. Лев Константинович не любил, когда его крепостные делают что-то без его ведома. А Марья Игнатьевна делала. И Анна тоже. И кто-то ещё, может быть.
Утром Марфа умылась, пригладила волосы и пошла к молодому князю. Лев Константинович сидел в кабинете один. Завтрак уже убрали, и он курил трубку, глядя в окно на сад, где ветер срывал с лип последние жёлтые листья. Настроение у него было скверное – он опять думал об Анне. О том, что она в Сосновке, у Пахома. О том, что старый мельник не торопится со свадьбой по непонятной причине. В отсутствие у него денег Лев Константинович не верил, к тому же сам обещал дать, сколько нужно. Правда, пока ещё с этим имелись определённые трудности…
Когда Марфа постучалась, он не сразу ответил.
– Кто там? – спросил он хрипло.
– Я, ваше сиятельство. Марфа.
– Чего тебе?
– Дело есть. Важное, Анны касаемо.
– Войди.
Горничная протиснулась через приоткрытую дверь. Молодой барин сидел в вольтеровском кресле, положив ногу на ногу, и курил. Марфа опустила глаза, поклонилась.
– Говори, – сказал он.
– Ваше сиятельство, Марья Игнатьевна вчера поздно вечером вернулась. Со стороны леса, откуда одна дорога – на Сосновку. Я подумала… может, она к Анне ездила? Гостинцы возила? Или весточки от её батюшки?
Лев Константинович смотрел на неё долго, не отрываясь. Марфа стояла, не поднимая глаз, и ждала.
– Ты это сама видела? – спросил он тихо. – Или опять конюх тебе наболтал? Ах, ну да. Он же встать не может. Сама, значит.
– Видела, ваше сиятельство. Сама.
– Или придумала? – он злобно прищурился.
– Вот вам крест, барин! Видела. И подумала, что вам надо знать.
Лев Константинович поднялся, подошёл к горничной. Марфа подняла голову, и в следующую секунду он наотмашь ударил её по лицу. Коротко и резко, но так сильно она отлетела к стене и упала. Щека и половина рта вспыхнула огнём, на языке появился вкус крови.
– Ты, – сказал молодой князь, подойдя к горничной, которая сжалась в нервный комок, ожидая, что теперь вдарит сапогом, – думать будешь, когда я велю. Свои бабьи домыслы оставь при себе, чёртова дура. Ещё раз станешь сплетни распускать, – велю выпороть, как Гришку. А теперь убирайся отсюда!
Марфа неловко поднялась, прижимая одну ладонь к лицу, потом в полусогнутом положении выскочила вон. Промчалась черного выхода, оттуда – к колодцу. Набрала в ведро воды, а потом осторожно промыла саднящую кожу, прополоскала рот, сплюнув розовое. Ей было жутко обидно. До страшной, полынной горечи в груди.
Она хотела как лучше. Желала угодить новому барину, стать ему нужной, чтобы он запомнил её, чтобы при случае позвал и сказал: «Марфа, ты умница». А он ударил. За что? Она сказала правду. Марья Игнатьевна действительно ходила в Сосновку. И наверняка ведь не в первый и не в последний раз!
Марфа вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони, поправила платок и пошла к себе. По дороге она свернула не туда – не в людскую, а к конюшне. Гришка, морщась от боли и едва переступая ногами, – досталось ему крепко, – чистил сбрую, увидел её, проворчал:
– Кто это тебя так приложил? Вся рожа набок.
– Не твоё дело, – огрызнулась она.
– Барин, что ль? – догадался конюх.
Марфа молчала.
–Ты чего к нему шастаешь, как лисица в курятник? Али там тебе мёдом намазано? – он криво ухмыльнулся и простонал, – избитая спина давала о себе знать, и боль Гришка глушил одним ему известным средством, – медовухой.
– Не твоё дело, – повторила Марфа. Она вдруг поняла, что не тот Гришка человек, чтоб ему душу изливать. Хотела ведь, да толку-то? Остолоп, к тому же пьяный. Горничная махнула рукой и пошла прочь.
Гришка крикнул вслед:
– Ты бы, Марфа, угомонилась. А то он тебя не то что по щеке… Гляди, продаст. Только сначала задерёт подол до самой макушки, и прикажет, вот как меня…
– Дурак!
– Ты ему не нужна. Ты ему никто! – почти прокричал конюх. Он тоже был зол на молодого барина. Только воли словам не давал. Боялся.
Марфа не ответила. Она шла и думала о том, что Гришка, хоть мозгов у него кот наплакал, а всё-таки прав: она молодому барину никогда не будет нужна. Сколько ни доноси, сколько ни угождай – он её и за человека не считает. Ударил, как собаку. Завтра и не вспомнит.
Она свернула за угол конюшни и пошла не в людскую, а к задней калитке. Там, за огородом, начиналась тропинка к лесу. А за лесом – кузница деревни Грибово, тоже одного из владений князей Барятинских. В людской поговаривали, там видели намедни Михайло Львова, отца Анны. Мол, перебрался туда с постоялого двора, – шумно и людно там, дым коромыслом. Видать, решил погостить у кузнеца, пока суд да дело.
Марфа не знала, зачем идёт туда. Может, рассказать про Анну? Может, помочь? А может, просто так, чтобы сделать назло молодому барину, который ударил её. Она шла быстро, не оглядываясь. В лесу было сумеречно и страшно, но горничная знала здесь каждую тропинку – с детства бегала за грибы и по ягоды, только далеко не забиралась, чтоб не заплутать. Там, далеко, есть такие леса дремучие, где леший живёт.
Кузнец дед Егор, которого Марфа знала с самого детства, был старый, молчаливый, но по-прежнему мощный, коряжистый, как старый дубовый пень. Он жил бобылём, никого в дом к себе не пускал, но Марфа знала, что сказать.
– Кого нечистая носит? – спросил он из-за двери.
– Открой, дедушка Егор. Это Марфа, горничная Барятинских.
– Зачем пожаловала?
– У меня разговор есть до Михайлы Львова. Отопри, я знаю, он здесь, у тебя живёт.
Дверь открылась. Кузнец посмотрел на неё, на разбитую губу, на припухшую щёку.
– Кто ж тебя так? – спросил он хмуро.
– Барин. Лев Константинович. А ты, дедушка Егор, скажи мне: здесь Михайло Львов?
Кузнец помолчал, потом кивнул.
– А тебе зачем?
– Скажи ему, что я знаю, где его дочь. И что хочу помочь.
Дед Егор покачал головой, но отошёл от двери. Внутрь горочную не пустил. Через минуту из темноты на крыльцо вышел Михайло Львов – поседевший, усталый, с умными глазами, которые смотрели насторожённо.
– Ты Марфа? – спросил он хмуро. – Та самая, что на Анну бегала барину рассказывать?
– Та самая, – призналась Марфа. – Признаюсь, был такой грех… А теперь я вам помочь хочу.
Львов усмехнулся.
– С чего вдруг?
Марфа отвела взгляд.
– Душа так велит.
Михайло смотрел на неё долго, не отрываясь.
– Душа? А где была она, душа твоя, когда ты на дочь мою наговаривала? – голос у Львова посуровел настолько, что девушка даже попятилась на шаг.
– Простите меня… Не ведала, что творила…
– Ладно, ты вот что мне скажи: где моя дочь?
– Где Анна? – спросил он наконец.
– В Сосновке. У мельника Пахома. Молодой князь приказал ему на Анне жениться.
Михайло побледнел.
– Пахому? Ему ж лет пятьдесят уже, как и мне!
Марфа пожала плечами. Мол, ну что тут поделаешь?
– И когда свадьба? – спросил Львов.
– Не знаю. Видать по всему, что скоро.
Михайло повернулся к мельнику.
– Дед Егор, дай мне лошадь.
– Ночью? – кузнец покачал головой. – Не поедешь ты никуда.
– Поеду, – упрямо сказал Михайло. – Дочь моя там. Я не могу больше ждать. Не дашь лошадь, пешком пойду!
Марфа шагнула к нему.
– Дядя Михайло, возьмите меня с собой…
– Зачем?
– Дорогу покажу. И если что – скажу, как Пахома уговорить.
Михайло посмотрел на неё недоверчиво:
– А ты прямо знаешь?
– Ну… могу попробовать.
Львов помолчал, разгладил бороду. Она, не в пример кузнеца, была у него подстриженная, аккуратная.
– Ладно, – сказал он и повернулся к Егору.
– Так дашь лошадь? Могу заплатить, сколько надо.
– И сколь?
Михайло назвал.
Кузнец помялся.
– Только лошадку-то мою береги смотри.
– Само собой.
– Ну, жди тогда, сейчас запрягу, приведу.
Вскоре Михайло вместе с Марфой скакали по направлению к Сосновке. Ночь была холодная, звёздная. Луна светила ярко, и дорога была хорошо видна. В деревню добрались к полуночи. Пахом не спал – сидел на крыльце, грыз яблоко. Увидел непрошенных гостей, нахмурился. Марфу он признал сразу, а вот лицо Львова, которого видел последний раз много лет тому назад, забылось.
– Кто такие, чего надо? – настороженно спросил он.
– Доброй ночи, дядя Пахом, – сказала Марфа, первой спустившись с лошади и подходя ближе. – Не признали? Это я, Марфа, горничная князей Барятинских.
– А, ты… Это кто с тобой? Подойди ближе, чего скрываешься в темноте?
Михайло спрыгнул, привязал лошадь к коновязи, подошёл, приложил руку к груди, поклонился.
– Здравствуй, Пахом. Меня зовут Михайло Львов, я бывший управляющий имения Барятинских, отец Анны.
Мельник поднял лохматые брови, подошёл поближе, всматриваясь в лицо.
– В самом деле, Михайло. Ну, здравствуй, что ли? – он протянул ему широкую ладонь. Львов крепко пожал её в ответ, хотя его одолевали разные чувства. Всё-таки перед ним был, возможно, будущий зять, только видеть мельника в этом звании ох как не хотелось. Не то чтобы Пахом был известен Львову с какой-то дурной стороны. Напротив, говорили о нём только хорошее. Мол, работящий, не пьёт, дочку замуж выдал, сам вдовствует, но кабакам не ездит, медовухой не заливается. Только годов ему было слишком много, и страшно не хотелось Михайле, чтобы его единственная дочка насильно стала замужней, без любви.
Мужчины постояли некоторое время, глядя друг на друга.
– А ты вон какой стал, разбогател. Сапоги яловые, поддёвка суконная. Торгуешь, что ль? Ужели в купечество подался?
– Да, – не стал скрывать Львов. – Торгую помаленьку то тут, то там. Лесом занимаюсь. Ты уж прости, Пахом, но мне бы с Анной повидаться.
– Анна про тебя рассказывала, – сказал мельник. – Ждала, все глаза выплакала.
– Так можно, я…
– Погоди. Пусть поспит маленько, только улеглась. Устала она. Весь день по хозяйству. Я сам-то на мельнице. Вот, присядем давай, поговорим. Прежде чем ты с ней увидишься, хочу тебе кое-чего сказать.
Они сели на крыльце. Марфа стояла рядом и молча слушала.