«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 5
Анна вернулась со скотного двора в сумерках – руки красные, спина тянет, в волосах сено. Марья Игнатьевна ждала её у двери в людскую и подозвала тихо, чтобы никто не услышал.
– Анюта, – сказала ключница, – барин всё знает.
– Про что? – спросила девушка, хотя уже, кажется, догадалась.
– Про отца твоего. Про то, что он приезжал. Про выкуп.
Анна побледнела и медленно опустилась на лавку, – показалось, словно земля уходит из-под ног.
– Кто же барину рассказал?
– Гришка-конюх подслушал, когда мимо шёл, а потом Марфе всё растрепал, балаболка. Она тут же к Льву Константиновичу и кинулась докладывать, гадина такая.
Анна молчала. Смотрела в пол – в тёмные доски, истоптанные множеством ног, повидавшие множество несчастных судеб. Потом спросила тихо:
– И что теперь будет?
– Не знаю, девонька. Барин злой, как бес. Прости, Господи, – и она перекрестилась. – Велел мне ничего не передавать. А тебе, видно, ещё тяжелее станет.
– Куда уж тяжелее-то?..
– Эх, милая, ещё как может, – ключница покачала головой горько и устало. – Он злопамятный. Теперь не отдаст тебя ни за какие деньги – из гордости. Даже если батюшка твой сможет заплатить вдесятеро. Только откуда у него столько? Эх ты, горе луковое…
Анна встала.
– Спасибо вам, матушка, – сказала она. – Что хотели помочь.
– Прости меня, Анюта. Ничего сделать не могу.
– Вы здесь ни при чём.
Она вышла на крыльцо, опустилась на ступеньку, обхватила колени руками. Было холодно – осень уже тянула с реки сырой ветер, и листья на берёзах за оградой дрожали и никак не могли упасть. Анна думала об отце, которого никогда не видела с самого рождения и который, выходит, всё-таки думал о ней, иначе бы не вернулся с деньгами. Пришёл к чёрному крыльцу и говорил с ключницей – тихо, осторожно, рискуя.
«Но зачем? Что за человек, который столько лет жил без дочери – и вдруг вернулся? – подумала Анна. – И отчего вернулся именно сейчас, когда это стало опаснее всего, ведь Лев Константинович вернулся в поместье…»
На следующее утро её вызвали к барину. Лев Константинович сидел в гостиной, пил чай. Варвара Алексеевна сидела рядом – бледная, с красными веками, руки сложены на столе перед собой, теребят белый кружевной платочек. Когда Анна вошла, барыня не подняла глаз.
– Подойди, – сказал барин, шумно отпив из чашки.
Анна вошла, остановилась напротив стола.
– Скажи мне, – заговорил он наконец, поставив чашку, – ты хотела на волю?
– Хотела, барин.
– И сейчас хочешь?
– Хочу, барин.
Он встал. Медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Потом остановился.
– А знаешь, что я тебе скажу? – произнёс он тихо. – Ты никогда не получишь вольную. Никогда – слышишь? Ты умрёшь крепостной. Твои дети умрут крепостными. И внуки. Потому что я так хочу.
Варвара Алексеевна закрыла глаза и тяжело вздохнула. Плечи её вздрогнули.
– А если папаша твой снова придёт с деньгами, – продолжал Лев ровным голосом, – я велю гнать его в шею. Если снова полезет – прикажу батогами бить, а потом скажу, что он беглый раб Барятинских, и тогда его в Сибирь отправят, на каторгу.
Анна стояла, не поднимая глаз.
– Поняла?
– Поняла, барин.
– Иди, хвосты крути коровам. Работай. И не смей больше мечтать о свободе.
Анна повернулась и вышла. Остановилась на кухне, чтобы воды напиться, сердце успокоить. Не успела и двух глотков сделать, как подошла Марфа, оставив мыть посуду. Остановилась рядом и сказала, не сдерживая ухмылки:
– Слышала? Не видать тебе воли, как своих ушей.
– За что ты меня так ненавидишь? – спросила она спокойно.
Марфа смешалась. Открыла рот, закрыла.
– За то, что ты… – начала она и запнулась, поджала губы. Вроде бы всегда знала, за что. Причин-то вон сколько накопилось. Но в голове мысли ровно складывались, а как пришёл черёд выговориться, так и язык застрял.
– Что?
Марфа не ответила. Стояла секунду, потом повернулась и быстро ушла.
***
Поздно вечером, когда Анна, вымотанная работой, собиралась вернуться в свою комнатку, её остановил Пётр Алексеевич. Он вышел из тени между двумя дверьми – тихо, оглядываясь.
– Ты слышала?
– Про что?
– Про отца. Про то, что Лев не хочет тебя отпускать.
– Слышала.
Пётр Алексеевич помолчал. Провёл рукой по лицу – жест усталости или смущения, а может, и того и другого сразу.
– Жалко тебя, – сказал он наконец. – Ты хорошая девушка. Не заслужила такого жестокого отношения.
– Спасибо, барин. Только жалость мне не поможет.
– А что поможет?
Анна помолчала и честно ответила:
– Не знаю.
Пётр Алексеевич оглянулся – убедился, что коридор пуст, что нет ни Федьки, ни Марфы, ни чужих ушей за дверями. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
– Если захочешь бежать – скажи. Я помогу.
Анна подняла на него глаза. Смотрела долго, не зная, верить или нет.
– Зачем вам это?
– А затем, что не могу смотреть, как он людей мучает, – голос у него был тихий и, кажется, усталый – не от этого разговора, а от всей жизни в этом доме. – Вот вроде бы живу тут всего ничего, а уже сил смотреть нет, как Лев людей мучает.
– Простите, барин, я устала очень… – ответила Анна и прошла в свою комнату.
Пётр Алексеевич постоял, глядя ей вслед. Потом тихо ушёл в темноту.
Ночью, когда усадьба уснула и в коридорах и комнатах стало тихо, Анна достала из-под кровати книгу. Старый роман – Амалия Карловна дала его ещё в прежней жизни, которая казалась теперь такой далёкой, как чужой сон. Книга была зачитана, страницы у неё пожелтели и загнулись по углам – Анна была далеко не первой, кто её читал. Она открыла на заложенной странице. Поднесла поближе к свече.
«Любовь сильнее смерти, – прочитала она. – И надежда сильнее отчаяния…»
Горничная перевернула одну страницу, другую и поняла, что силы кончились. Закрыла книгу. Положила под подушку. Потушила свечу. Лежала в темноте и думала. Надежда у неё ещё оставалась – она это чувствовала, как чувствуют тепло в пальцах после холода: слабо, ненадёжно, но всё-таки есть. Только вот где взять силы, чтобы её не потерять? Откуда, если каждый день забирает по маленькому кусочку души?
За окном Волга текла в темноте – невидимая, но слышимая. Шум воды был такой привычный, что Анна почти не замечала его. Батюшка. Михайло Львов. Она повторяла про себя это имя. Человек, которого никогда не видела, а он столько лет спустя за ней всё-таки вернулся. А теперь его могут прогнать так, что больше и не придет.
Что он за человек? Любит ли свою дочь, которую и не знает даже? Или просто мается своей виной и хочет искупить её деньгами? У Анны не было ответов на эти вопросы. Зато она знала точно: Лев Константинович – человек грубый и жестокий, своё не упустит. И как бы не старалась его жена Варвара Алексеевна, ни брат её Пётр Алексеевич, ни добрейшая Марья Игнатьевна, а ничего у них не получится. С тем и заснула, горько вздохнув.
***
После того как Лев Константинович допросил Марью Игнатьевну и запретил ей помогать Анне, в усадьбе наступила тишина. Такая, какая бывает перед грозой, когда воздух тяжелеет и нечем дышать. Барин больше не кричал, не топал ногами, не вызывал к себе Анну. Он словно про нее забыл насовсем. Заперся в кабинете, курил и пил вино, а когда совсем скучно остановилось, брал ружье, распахивал окна и стрелял птиц, какие на глаза попадутся. В это время все дворовые прятались: не ровен час, пристрелит кого.
Варвара Алексеевна сидела в своей комнате и грустила, читая книги или занимаясь вышиванием. Марфа ходила по дому с торжествующим видом, но никто с ней не разговаривал. Анна работала на скотном дворе, как и прежде. Чистила коровник, носила воду, доила животину. Руки болели, спина ныла, но она не жаловалась. Ждала сама не зная чего.
На четвёртый день ближе к вечеру Лев Константинович вышел из кабинета. Он был трезв, гладко брит, одет в чистый костюм. Лицо спокойное, глаза острые.
– Марья! – крикнул зычно.
Когда ключница примчалась, насколько позволяли старые ноги, он велел:
– Анну приведи ко мне.
Когда горничная явилась, Лев Константинович, ощутив от нее запахи скотного двора и пота, поморщился.
– Пойдём со мной, – сказал сухо.
Анна не подняла головы.
– Простите, барин, мне бы умыться…
– Я сказал – пойдём.
Анна кивнула и подняла взгляд. Лив Константинович стоял в дверях, смотрел на неё презрительно. В руке у него была нагайка. Он развернулся, скрипнув сапогами, и первым пошёл из дома. Девушка последовала за ним. Барин привёл её к беседке, построенной в месте, откуда открывался широкий вид на волжские просторы. Сам уселся на скамейку, положил ногу на ногу, взял нагайку обеими руками и спросил:
– Ты знаешь, зачем я тебя позвал?
– Нет, барин…
– А я тебе скажу. Ты мне нравишься, Анна. Давно нравишься. С первого дня, как я тебя увидел.
Горничная ошеломлённо промолчала.
– Я могу тебя сделать своей любовницей, – продолжал он. – Будешь жить в доме, носить хорошие платья, есть с барского стола. Никакой работы. Только быть со мной ласковой.
– А как же ваша супруга? – робко спросила Анна.
– Да плевать на нее, – махнул рукой Лев Константинович. – Надоела, скучно с ней. Все время скучает, плачет… Дура! – он вдруг уставился в глаза горничной, прищурился, привычным жестом расправил усы. – А с тобой мне могло быть стать интересно.
– Я не хочу быть вашей любовницей, – тихо сказала Анна.
Барин усмехнулся.
– Ну, если ты мое предложение отвергаешь, тогда я тебя и спрашивать ни о чем не стану. Много чести. Прикажу и выполнишь.
Он встал, подошёл к ней вплотную.
– Красивая ты, Анна, – сказал негромко. – Очень красивая.
Девушка отшатнулась.
– Нельзя же так, барин… – сказала она.
– Кому нельзя? – Лев засмеялся. – А кто мне запретит?
Он шагнул к ней снова. Анна попятилась ещё.
– Пожалуйста, барин… Не нужно. Грех это большой.
– Да мне все-равно, отмолю потом, – он шёл медленно, не торопясь, как охотник, который знает, что добыча никуда не денется.
Анна развернулась и побежала. Не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Влетела в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась спиной к стене. Сердце страшно колотилось. В ушах шумело.
Лев Константинович, разумеется, догонять ее не стал. Не пристало дворянину за крепостной гоняться. Он вернулся к себе в кабинет, потребовал принести еще бутылку вина.
– Убежала, – сказал он вслух. – Ничего. Никуда ты от меня не денешься.
***
На другой день Анна не пошла на скотный двор. Сказала Марье Игнатьевне, что больна. Ключница посмотрела на неё, ничего не спросила, только дала настойки и велела лежать. Единственный человек, который видел это, была Марфа. Она тут же побежала докладывать барину, что горничная Анна отлынивает от работы.
– И что ж с ней такое случилось? – поинтересовался Лев Константинович.
– Больной сказалась, барин.
– Заболела? – он усмехнулся. – Что ж, подождем, пока выздоровеет. Передай ей: я здоровья ей желаю и хочу, чтобы, когда на ноги встанет, мы с ней вернулись к прежнему разговору.
Марфа поклонилась и вышла.
В тот же день Константин Сергеич, старый князь, позвал к себе сына. Он услышал от дворовых, что наследник приставал к Анне и что она убежала от него перепуганная, а потом вовсе слегла на нервной почве.
– Сядь, – сказал старый князь, указав на стул.
Лев Константинович выполнил приказание.
– Я слышал, ты горничную Анну обижаешь, – заговорил Константин Сергеич. – Пристаёшь к ней с дурными помыслами.
– Это не ваше дело, батюшка, – холодно ответил Лев.
– Не моё? – старый князь стукнул кулаком по столу. – Ты в моём доме живёшь. Моих крепостных мучаешь. И говоришь, что не моё дело?
– Ваш дом, – Лев усмехнулся. – А скоро будет мой. Вы стары, батюшка. Вам пора на покой.
Константин Сергеич побледнел. Встал, опираясь на палку.
– Вон! – закричал он. – Вон из моего кабинета!
Лев Константинович встал, поклонился и вышел, не сказав ни слова.
Старый князь остался один. Он сел, долго глядя на закрытую дверь, и тяжело дышал. Потом позвал Марью Игнатьевну.
– Ты, – сказал он, – присмотри за Анной. И за сыном моим. Если что вытворять начнёт – сразу докладывай.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – поклонилась ключница.