Глава ✓422
Начало
Продолжение
- Баариин, Николай Фёдорыч, проснитесь! - его осторожно тормошили, но спать хотелось смертельно и глаза открываться отказывались категорически. Но голос не унимался, и сейчас в нём кажется, явственно звенели слёзы.
- Да проснитесь же вы, барин. Там Марья Яковлевна....
Вот тут сон слетел, как ветром сдуло.
- Что?!
- Барыня, похоже, умом тронулись. Оне в бальном зале. - горничная девушка в длинной, до пят, ночной сорочке крупно дрожала, то ли от холода, то ли гот страха. Масляный светильник в её руках плясал так, что становилось страшно, уронит еще с пепепугу, тогда все сгорим к едрене Фене!
Заори он сейчас на неё - не поможет, ещё в обморок грохнется, и так вон глаза щакатывает в ужасе, ничего объяснить толком не может. Проще встать и посмотреть, что с Машей, и отчего служанка перепугалась.
Николай встал, не чинясь служанки - и не таким сенная девка господина видала, поверх ночной рубашки надел толстый тёплый халат с кистями. Отобрал лампу.
- Пошли. - и, не оглядываясь, по хозяйски спокойно двинулся в сторону бальной залы. - Что с барыней и почему ты посчитала, что она не в себе?
Больше всего сейчас хотелось сорваться на бег или крик, но с молоком матери, вдолблённое розгами учителя гувернёра умение сохранять спокойствие, держать лицо и в самых критических ситуациях помогло и сейчас.
- Так оне в бальном зале танцуют. Да чудно́ так, я и не видывала, чтоб так танцевали ни девки, ни барыни на ба́лах.
Сквозь гулкую тишину анафилады комнат и впрямь доносилось пение и звонкое шлёпанье босых ног по паркету. Дивный голос напевал незнакомую мелодию, к рисунок танца не был похож ни на хороводы деревенских девок, ни тем более - на подчиняющиеся математически выверенной гармонии бальные экзерсисы.
Словно крылья взлетали попеременно руки Машеньки и обессиленно падали, разметавшиеся волосы золотисто-пепельным плащом укутывали ее фигурку в густых сумерках спящего особняка. Белая ночная рубашка надувается на спине пузырём и мягко обрисовывает цветущее женское тело спереди, так что дух в груди пресекается и тяжелеет в чреслах.
Бывал Николай в театре не единожды, видал балетные выступления местных и заезжих актрисок, но такого... Нет, не видел. Страсть пламенная, боль ослепляющая, тоска иссушающая, экспрессия - всё здесь было, всё рвалось в музыке и движении из до последней складочки знакомого тела.
Знакомая незнакомка металась раненой птицей по этой тёмной зале и только теперь, спустя много лет после женитьбы, понял Николай Фёдорович Арендт ту неизбывную горькую тягу, что загоралась в глазах Сергея Михайловича Каменского, едва Мария Яковлевна попадала в поле его зрения. Вот к чему тянуло его, как курильщика опиума к заветной трубке, как горького пьяницу - к бутылке. Знаешь, что яд, а устоять, удержаться на краю пропасти невозможно. Как невозможно, немыслимо прервать этот дивный полёт..
И только когда вконец обессиленная, рухнула она, тяжело дыша, на наборный паркет, он сумел очнуться от транса, подойти, поднять, укутать в тёплый халат, одним движением руки отослать прочь служанку, отнести на руках любимую в кресла, зарыться лицом в спутанные душистые волосы и выдохнуть наконец.
- Испугался? - тонкая рука легла на голову, взлохматила спутанные пряди. - Не знаю, что нашло на меня, но так захотелось вдруг станцовать. Давно-давно я так не импровизировала, ох и огрел бы меня плёточкой учитель за такое самоуправство лет...много лет назад.
- Ты спала двое суток кряду, Маша. Душа моя, тут бы любого кондрашка хватила, узрей он такие танцы. Что ты пела и поёшь - все в дому знают, всем друзьям известно, но за такой талант тебя бы из театра на руках вынесли.
- И ославили бы тут же как падшую женщину, а у нас с тобой дочка растёт. Тебе единственному дозволено на таланты жены любоваться и втайне ликовать - никто не ведает, на что она способна, кроме тебя... - жена звонко поцеловала мужа в нос и котенком ласковым свернулась у него на груди.
- И Каменских. С какой жаждой он смотрит на тебя, как в пустыне умирающий - на склянку с ядом или на оазис с живительной водой.
- Да ты у меня поэт, Николенька. Вырвалась птичка из когтей его, взмыла в небеса и кружит там теперь, дразня и тревожа. Ну да и Бог с ним! Скажи, сильно ли пострадала моя репутация от того непозволительного обморока?
- Вот только его, душа моя, и не хватало, чтобы общество петербургское признало тебя человеком во плоти, а не железной девой. Не поверишь, каждый день любопытствующих всё больше: пришла ли в себя, да как самочувствие? Больше всего тревожатся твои маленькие пациенты, каждое утро и перед сном Богу молятся за тебя. Ты уж не оставь их своим вниманием, успокой нынче же утром. Если я скажу - не поверят! А сейчас, - он поднялся с приятной ношей на руках, пусть и не так резво, как десять лет назад, давай-ка позавтракаем. Совсем скоро Аннушка приедет домой, не надо нам малютку нашу пугать тревожными вестями, а для этого ты должна кушать хорошо и не пугать всех двухдневным сном беспробудным.
- Поставь меня, я уже не та невесомая лань, что была. И ты уже не тот орёл! Анечке нашей только не хватало прибыть к одру родителей, хромающих на обе ноги и с сорванными спинами.
Ранним, но радостным для их челяди было утро 20 ноября 1824 года, несмотря 6а то, что за окнами уже лёг снег на набережные, первый крепкий лёд рисует на лужах и ступенях набережных не тающие и в полдень кружева. На многострадальные улочки града Петрова опустилась ранняя зима, обещающая многим смерть.
Воодушевлённый примером Арендтов, военный губернатор Санкт-Петербурга в особняке своём Михаил Андреевич Милорадович открыл приют для пострадавших, оставив себе малое крыло.
- На что мне этакая громада, - восклицал Михаил Андреевич, - с меня и кабинета, спальни и столовой с гостиной довольно.
Тянулись с раннего утра к черным подъездам богатых особняков вереницы нищих: здесь раздавали горячую пищу, хлеб, иногда - дрова. Именно дрова стали для петербуржцев в эти дни самой большой ценностью. Лишенный топлива город, скованный морозом, замерзал.*
Последствия для внутреннего состояния императора оказались куда глубже, чем казалось сразу после бедствия, и Николай Фёдорович Арендт - один из немногих, кто понимал всю тяжесть обрушившихся на Александра Павловича бед. Вся вина его за бездействие в ночь гибели его отца чрезвычайно обострилась. Не случайна была фраза, произнесённая на балконе Зимнего дворца при виде буйствующей стихии: "За мои грехи Бог нас карает!" Это был крик измученной души, страдавшей долго и безнадежно.
В тот же день, 20 ноября, начали восстанавливать уплывшую с Миллионной улицы деревянную торцевую мостовую временно на каменную, из подвалов домов начали откачивать воду, опасаясь разрушений от замерзающей воды, а в императорской библиотеке, до которой наконец дошли руки, выловили огромного сига, которого и съели за обедом.
Не пропадать же добру!
Продолжение следует ...
Телефон для переводов и звонков 89198678529 Сбер, карта 2202 2084 7346 4767 Сбер
*Среднемесячная температура в ноябре 1824 года была зарегистрирована как - 0,2 градуса при общем понижении среднегодовых температур на 3-4 градуса.