Сено пахло солнцем и пылью...
Таня любила этот запах. И ещё — запах мятных капель от живота, которые бабка капала на сахар, и запах навоза в коровнике, который другие ненавидели, а для неё был просто запахом работы. Она не знала, как пахнет дождь перед грозой — ей никто не сказал. И как пахнет любовь — ей тоже никто не скажет.
Она сидела на сеновале, свесив босые ноги в проём. Внизу, во дворе, Витька колол дрова. Каждый удар топора она чувствовала : глухой, утробный удар, который отдавался в костях. Таня смотрела на его спину в серой майке, на то, как лопатки сходятся и расходятся, и у неё внутри что-то замирало, а потом падало вниз — сладко и больно.
Она не говорила ему об этом. Не потому, что стеснялась. Просто слова были не её оружием. Её оружием были глаза — большие, серые, слишком внимательные для деревенской дурочки.
«Дура юродивая», — так её называли. Потому что когда все смеются, она не смеётся. Потому что когда надо сплетничать, она смотрит в одну точку. Потому что она умела только мычать .
Витька отбросил топор, вытер лицо майкой...Таня видела, как блестит его живот, и сжала пальцы на доске — так сильно, что заноза вошла под ноготь. Она не заметила.
Она заметила другое.
Из калитки вышла Люба, жена Витьки. Вышла в цветастом халате, поправила волосы. Таня читала по губам...
«Воды нет, — сказала Люба. — Сходи к колодцу».
Витька что-то буркнул, взял ведро и пошёл.
Люба не пошла в дом. Люба оглянулась — раз, другой — и быстро, почти бегом, двинулась к баньке. Таня машинально проследила взглядом. Дверь бани приоткрылась оттуда, и Таня успела заметить чью-то руку — волосатую, с часами на запястье. Потом дверь закрылась.
Таня замерла.
Она не сразу поняла. Глухая, но не слепая. Её мир был тихим, зато каждое движение в нём читалось как открытая книга. И сейчас эта книга распахнулась на самой грязной странице.
Люба вышла из бани через полчаса. Топчась, поправляя юбку. Из той же двери вышел участковый Мишка. Застегнул ширинку, зевнул.
Таня сидела не дыша. Ей казалось, что её сердце стучит так громко, что его должно быть слышно в соседней деревне. Но Витька всё ещё тащил ведра от колодца, ничего не подозревая.
Он прошёл мимо сеновала, не подняв головы. Таня хотела бросить в него сеном. Хотела упасть прямо на него, ударить по плечу, заорать — но из горла вырвался только хриплый, звериный звук, похожий на карканье.
Витька поднял голову, нахмурился.
— Чего тебе?
Таня замахала руками. Показала: сначала пальцем на баню, потом сложила пальцы в кольцо (это Люба), потом показала на участкового — погоны, фуражку.
Витька стоял, щурясь на солнце.
— Белены объелась?
Таня спрыгнула с сеновала — подвернула ногу, но не закричала. Она никогда не кричала. Схватила Витьку за руку, потащила к бане. Показала жестом: «Там! Смотри! Там!»
Витька вырвал руку — грубо, с отвращением.
— Отвали, юродивая. Напилась, что ли?
Таня замотала головой. Она показывала снова и снова — баба, мужик, стыд, обман. Но Витька видел только бессмысленную пантомиму. Для него она была частью деревенского пейзажа: дура, сенная, никому не нужная.
— Пошла вон, — сказал он тихо, и оттолкнул ее ..
Таня отступила. Он плюнул под ноги и ушёл в дом.
Она стояла посреди двора, и ветер трепал её русые волосы. Внутри что-то ломалось — не сердце, нет. Что-то другое. Последняя вера в то, что мир справедлив, а люди не видят то, что прямо перед носом.
Витька не увидел. Витька не понял.
Тогда Таня пошла домой, достала из-под подушки карандаш и клочок бумаги. Она писала медленно, выводя каждую букву — в школе её учили всего три года, пока отец не сказал: «Хватит, для работы с коровами грамота не нужна».
Буквы прыгали, строчка уползала вниз. Но смысл был простой, как удар ножом:
«Люба спит с Мишкой, участковым. Я видела. Таня»
Она сложила бумагу вчетверо и на следующий день сунула Витьке в карман, когда тот проходил мимо.
Витька вытащил бумажку, развернул. Поводил пальцем по строчкам.
А потом сунул бумажку обратно в карман и пошёл в сельский клуб, где по вечерам пили пиво, играли в домино и собиралась вся деревня.
И там, при всех, он достал письмо и протянул соседке, тётке Зине:
— На-ка, прочти. Я чё-то не пойму.
Он не умел читать. И стеснялся этого так, что лучше бы сгореть со стыда, чем признаться. Но сейчас признался. Потому что дура юродивая — какая от неё правда?
Тётка Зина взяла бумажку, поднесла к глазам, пошевелила губами.
В клубе стало тихо.
А потом она прочла вслух.
Таня узнала об этом через два часа, когда проходила мимо.У дома Витьки и Любы собралась толпа..
Витька бил Любу.
Бил молча, страшно — кулаками, сапогом, чем попало. Люба визжала так,но Таня не слышала. А вокруг стояли и смотрели — мужики курили, бабы крестились.
Подъехал участковый Мишка. Не спеша вышел из машины, поправил фуражку.
— Витька, прекрати. Арестую.
Витька не слышал. Тогда Мишка вытащил рацию и через пять минут приехали ещё двое. Витьку скрутили, надели наручники.
— Пятнадцать суток, — сказал участковый, глядя куда-то в сторону.
Таня смотрела на всё это из-за плетня. Она не могла двинуться. В горле застрял ком, такой огромный, что она забыла, как дышать.
«Это я, — подумала она. — Это я написала. Это я виновата».
***
Когда через пятнадцать дней Витька вернулся — тощий, злой, с красными глазами, — дома его уже ждала пустота. Люба уехала с участковым в город. Забрала всё: ковры, холодильник, телевизор, даже занавески.
Витька просидел на пороге до вечера. Потом пошёл в сарай, принёс канистру с бензином. Таня видела это из своего окна.Но не могла понять,что он задумал...
А потом увидела дым...
Она бежала через огород, не чуя ног. Влетела во двор, когда дом уже полыхал. Сквозь рёв пламени она увидела Витьку — он лежал на кровати посреди горящей комнаты, пьяный, не шевелясь, и улыбался.
Таня не думала. Она нырнула в огонь.
Обжигала кожу, волосы, но схватила Витьку за шиворот и поволокла. Он был тяжёлый... Она тащила его по полу, по горящим половицам, пока не вывалилась на крыльцо вместе с ним — и покатилась по земле, сбивая пламя с одежды.
Когда прибежали люди, она уже сидела в грязи и смотрела, как рушится дом. Лицо её горело — не от огня, от боли, которая была страшнее ожога. Но она не плакала. Она никогда не плакала.
Они сидели на пепелище.
Витька — обугленный, страшный, трезвый. Таня — с красной, вздувшейся половиной лица, похожая на пугало. Он впервые смотрел на неё. Не сквозь. Не с брезгливостью. А так, как смотрят на человека, который вытащил тебя из ада.
Она взяла палку, обгоревшую с одного конца, и медленно, старательно вывела на земле три слова.
«Я люблю тебя».
Витька долго смотрел на буквы. Потом перевёл взгляд на её лицо — страшное, чужое, но глаза те же. Серые. Слишком внимательные.
Он заплакал. Впервые за всю жизнь.
И кивнул.
Продолжение следует ...