К утру от дома остались только почерневшие брёвна, труба, торчащая как указующий перст, и запах — сладковато-едкий, въедающийся в волосы и одежду. Таня сидела на обгоревшем крыльце, Витька — на земле у её ног. Просто сидел, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад.
Таня смотрела на него. Она всегда смотрела — это было единственное, что она умела делать хорошо. Смотреть и ждать. Раньше ждала, что он обернётся. Потом ждала, что поймёт. Сейчас ждала непонятно чего.
Витька поднял голову. Глаза красные, опухшие....
— Зачем ты меня вытащина? — спросил он.
Голос севший, чужой. Таня не услышала вопроса — но увидела движение губ. Она развела руками: как объяснить? Потом ткнула пальцем себе в грудь, потом в него, потом сложила ладони лодочкой и прижала к щеке — «жалко».
Витька отвернулся.
— Жалко, — повторил он, как эхо. — А я тебя бить собирался. За письмо то. Думал, врешь.
Таня дёрнулась. Она не знала. Она думала, что он просто не понял, не разобрал букв. А он — поверил? Сразу?
Она схватила палку, быстро заскребла по земле: «Ты читать умеешь?»
Витька смотрел на землю...Как ей сказать,что он не понимает,что она написала... Помедлил.
— Я не умею читать .. — Сказал и покраснел — даже сквозь копоть и ссадины было видно. — Стеснялся. Думал, узнают — засмеют. Тётку Зину попросил.
Таня закрыла глаза. Представила: клуб, лампы, все лица повёрнуты. И голос тётки Зины — громкий, смакующий каждое слово. «Люба спит с Мишкой, участковым». Представила, как Витька встаёт, как все оборачиваются. Как смех превращается в тишину, а тишина — в крик.
Она сложила руки в умоляюще жесте...."Прости"
Витька покачал головой.
— Не ты. Я. Дурак. — Он помолчал. — Она говорила, я скучный. Всё работаю, работаю. А Мишка — он в город ездит, подарки возит. Я думал, так, ветер. А оно вона как.
Он замолчал. Таня не знала, что сказать.... Все слова были чужими, ненастоящими — как одежда с чужого плеча. Жесты были её языком. Но Витька жестов не понимал.
Тогда она просто положила ладонь на его плечо. Обожжённую, в волдырях, дрожащую. Витька вздрогнул, но не сбросил.
Так они и сидели — до тех пор, пока не пришла бабушка Татьянина, Анисья.
Анисья была старая, злая и глуховатая — но не настолько, чтобы не слышать новостей. Она приковыляла с палкой, посмотрела на пепелище, на Витьку, на внучку. Потом сказала:
— Пойдём, Танушка домой. Не наша эта забота.
Таня не двинулась.
— Пойдём, кому говорю!
Таня помотала головой и показала жестом: «Я здесь останусь».
Анисья поняла. Она понимала жесты — потому что двадцать лет жила с глухонемой внучкой.
— Оставайся, — сказала старуха и сплюнула. — Только дуракам помогать — сама дурой станешь. У него ни кола ни двора. У тебя рожа обгорела. Что вы теперь? Два калеки?
Витька поднял голову.
— Я построю, — сказал он. Глухо, но твёрдо. — Заново. Всё.
Анисья посмотрела на него долгим взглядом. Покачала головой.
— Строй. — И ушла, не оборачиваясь.
Они остались вдвоём. День тянулся медленно, как дёготь. Приходили соседи — кто из любопытства, кто принести хлеба или старые вещи. Таня принимала всё молча, кивала, но никого не пускала дальше калитки. Витька лежал на чьём-то старом матрасе, вытащенном из сарая, и смотрел в небо.
К вечеру Таня принесла воды из колодца — того самого, куда Витька ходил в тот день. Набрала в ведро, осторожно, стыдливо, стала обмывать ему лицо. Витька не сопротивлялся. Он лежал с закрытыми глазами, и когда мокрая тряпка касалась ожогов, только морщился, но молчал.
Потом Таня развела костерок на месте бывшей печи, сварила похлёбку из того, что дали люди. Ели молча из одной миски. Витька — жадно, хлюпая. Таня — маленькими глотками, глядя на него поверх ложки.
Ночью стало холодно. Витька подвинулся на матрасе, похлопал рядом. Таня села, но легла не сразу. Она боялась. Не его — себя. Своих рук, которые хотели обнять. Своего сердца, которое билось так, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра.
Она легла на край. Витька повернулся к ней спиной и скоро засопел.
Таня лежала с открытыми глазами. Смотрела на звёзды — их было много, непривычно много, потому что в деревне не было уличного фонаря, а дома больше не было. Одна звезда упала. Таня загадала желание.
Она загадала, чтобы Витька её понял. Хоть раз. По-настоящему.
Она ещё не знала, что для этого ей придётся потерять всё, кроме любви.
Наутро Витька встал до рассвета. Взял топор — тот самый, что валялся в пепле, с обгоревшим топорищем — и пошёл в лес.
Таня хотела за ним, но он оглянулся и мотнул головой: «Сиди». Она села. Она всегда слушалась.
Он вернулся к обеду. Притащил три молодых берёзы — тонких, гибких. Сбросил их у пепелища и сказал:
— Стропил не будет. Стены из глины сделаем. Ты мне помогать будешь?
Таня кивнула. Она кивала ...
Она не знала, как строить дом. Она знала только, как доить коров, как ухаживать за телятами, как зашивать штаны и как молчать. Но если Витька сказал «помогать», она будет помогать. Даже если придётся носить брёвна на себе. Даже если придётся умереть.
Первые дни они работали молча. Витька командовал жестами — сначала неумело, путая пальцы, но быстро привык. Он показывал: «подай», «держи», «иди сюда». Таня понимала с полуслова — вернее, с полувзмаха. Это было странное счастье: когда тебе не нужно повторять дважды.
На пятый день пришла Анисья. Принесла пирожков с картошкой, посмотрела на внучку — грязную, худую, с обгоревшим лицом, перепачканную глиной.
— Гляди, — сказала старуха. — Невеста. Прямо с обложки.
Таня улыбнулась.. Улыбка получилась кривая — ожог стянул кожу, но глаза смеялись. Витька посмотрел на неё и отвернулся. Таня не поняла — от стыда или от жалости.
На десятый день пришли мужики из сельсовета. Сказали, что участок под застройку надо согласовать, что без документов нельзя, что Витька — лицо без определённого места жительства и вообще ему бы сначала в вытрезвитель.
Витька слушал молча. Потом взял лопату и продолжил копать яму под столбы.
Мужики постояли, поплевались и ушли.
На пятнадцатый день стены были готовы. Кривые, глиняные, но свои. Крышу накрыли старым шифером, который принёс сосед дядя Коля — тот самый, что первым прибежал на пожар.
Витька обошёл дом, постучал по косяку.
— Жить можно, — сказал он.
Таня стояла в дверях. Смотрела внутрь — пусто, глиняный пол, окно без стекла, затянутое плёнкой. И кровать. Одна на двоих.
Витька проследил за её взглядом и замялся.
— Ты спи, — сказал он. — А я на улице.
Таня помотала головой. Схватила его за руку, приложила к своей груди — туда, где сердце. Он отдёрнул руку, как от огня.
— Ты чё?
Таня не знала, что ответить. Она начала объяснять жестами ..
«Я здесь. Ты здесь. Всё».
Витька помолчал. Потом взял её за руку — не за обожжённую, за здоровую — и завёл в дом.
— Ладно, — сказал он. — Вместе так вместе.
Они легли в темноте. Таня снова на краю. Витька — спиной. Но через минуту он повернулся, положил тяжёлую руку ей на талию и прошептал в затылок:
— Ты спи. Завтра рано вставать.
Таня не спала. Она лежала и слушала его дыхание — не ушами, спиной, каждой клеткой. И думала о том, что счастье бывает кривым, глиняным, пахнущим дымом. Но оно есть. И его достаточно.
А наутро в деревню приехал участковый Мишка. Один. Без Любы.
Продолжение следует ...