Предыдущая часть:
Вера осторожно достала из коробки крошечный, невероятно детализированный и проработанный домик. Черепица на его крыше была раскрашена вручную в разные оттенки терракотового, в крошечных окошках горел тёплый, уютный свет от спрятанного внутри маленького светодиода, а дверь была приоткрыта, словно приглашая войдя.
— Это сделано из папье-маше, — смущённо объяснила Вера, ставя домик на тумбочку. — Я сама леплю, это моё хобби. Моё… в общем, один человек называл это мусором и картонкой, но мне кажется, что в каждой такой работе есть частичка души. Хотите, попробуйте сами сделать что-нибудь? Я заготовки принесла, бумагу, клей, кисточки. Мелкая моторика, знаете ли, очень хорошо успокаивает нервы и отвлекает от нехороших мыслей.
Михаил Григорьевич с недоверием взял домик в свои крупные, слегка дрожащие руки и принялся внимательно разглядывать его со всех сторон.
— Красиво, очень красиво, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за долгое время послышались тёплые нотки. — Знаешь, Вера, я в далёком детстве любил клеить модели кораблей из картона. Давай сюда свои заготовки, попробуем. Как тебя зовут-то, милая?
— Верой меня зовут, — улыбнулась она.
Так и началась их странная, но искренняя дружба. Уборщица каждую свободную минутку, которых у неё было немного, бегала в палату к тяжелобольному бизнесмену. Они часами, насколько позволяло его слабое здоровье, клеили маленькие картонные кирпичики к стенам игрушечных домиков, раскрашивали крыши и рисовали ставенки. Михаил Григорьевич на глазах оживал, в его глубоко запавших глазах снова появился живой блеск и интерес к жизни.
Но однажды вечером, когда Вера, как обычно, протирала тумбочку у его кровати, Орлов заметил, как из-под её опущенных ресниц выкатилась тяжёлая, прозрачная слеза и упала на больничную простыню, оставив мокрое пятно.
— Вера, присядь рядом со мной, дочка, — строго, но с огромной теплотой и заботой сказал он, похлопав ладонью по краю кровати. — Хватит уже прятаться, я всё вижу. Ты сама не своя ходишь последние дни, изводишь себя. Что случилось? Кто тебя так сильно обидел?
Вера не выдержала. Плотина, за которой она так долго держала свою боль, рухнула в одно мгновение. Она села на стул рядом с кроватью, закрыла лицо ладонями и разрыдалась — навзрыд, громко, не стесняясь слёз. Она рассказала ему всё, от начала и до конца, ничего не утаивая и не приукрашивая.
— Моего мужа Дмитрием зовут, мы с ним пять лет вместе прожили, — всхлипывая, говорила она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я для него всем была, а он только и делал, что жаловался на свою карьеру. И я встретила одну гадалку, она посоветовала монетку в туфлю подложить, чтобы удачу приманить. И знаете, помогло! — она горько усмехнулась. — Муж из-за этой монеты споткнулся, толкнул своего начальника и тем самым спас ему жизнь от падающей люстры.
— Вот оно что, — нахмурился Михаил Григорьевич, и лицо его постепенно начало каменеть, становясь жёстким и сосредоточенным.
— Его за это повысили до заместителя, — продолжала Вера. — А в итоге он стал мне изменять, унижать и выгнал на улицу, когда я узнала правду. И на работе меня подставил, оклеветал. У меня теперь не осталось ровным счётом ничего, Михаил Григорьевич. Ни дома, ни работы, ни уважения.
Михаил Григорьевич слушал её очень внимательно, не перебивая, и с каждым её словом лицо его становилось всё мрачнее и суровее.
— Погоди-ка, Верочка, не торопись, — прервал он её, когда она немного успокоилась. — Как ты говоришь, фамилия того самого босса, начальника твоего мужа?
— Морозов Олег Иванович, — шмыгнув носом, ответила Вера, не понимая, к чему он клонит.
Орлов резко, неестественно побледнел, а потом его лицо мгновенно налилось густой, багровой краской. Он тяжело, с присвистом задышал, и монитор над его головой запищал чаще.
— Олег Морозов, значит, — прохрипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Так вот под кого, значит, твой муженёк лёг, вот кому он решил выслуживаться!
— Вы знаете этого человека? — испуганно спросила Вера, видя его реакцию.
— Знаю ли я его? — Михаил Григорьевич с такой силой ударил кулаком по матрасу, что кровать заходила ходуном. — Я этого Морозова из грязи вытащил, понимаешь? Двадцать лет назад мы вместе с ним бизнес начинали с нуля, вместе ночей не спали, вместе вкалывали. Я был мозгом, генератором идей, а он — лицом, пиарщиком. А потом он подставил меня самым гнусным образом. Подделал документы, перевёл все активы в офшоры, а на меня натравил налоговую и полицию. Я едва в тюрьму не сел, чудом ноги унёс.
— Боже мой, какой ужас! — Вера испуганно прижала ладони к своим мокрым щекам.
— Он аферист, мошенник и вор, — жёстко, чеканя каждое слово, произнёс Орлов. — Вся его так называемая империя — это огромная стиральная машина для отмывания грязных денег. Если твой муж стал его заместителем, это значит только одно: Морозов готовит из него козла отпущения. Как только запахнет жареным, как только налоговая подойдёт ближе, он спихнёт всю вину на твоего Дмитрия, и тот сядет надолго, очень надолго.
Вера похолодела от ужаса. В её памяти всплыло надменное, жестокое лицо мужа. Да, он предатель. Да, он разрушил её жизнь, вышвырнул на улицу, как ненужную вещь. Но тюрьма, зона…
— Я не могу этого допустить, — прошептала она побелевшими губами. — Каким бы ужасным человеком он ни был сейчас, но он не заслуживает тюрьмы за чужие преступления. У него же никого нет, кроме этой Алисы, а она бросит его при первых же проблемах, я это точно знаю.
— Вера, опомнись, Христа ради! — Михаил Григорьевич схватил её за руку, крепко сжимая. — Он же тебя выгнал на улицу, унизил, оклеветал, подставил на работе! Ты что, забыла?
— У меня сердце на месте не будет, если я его не предупрежу, — твёрдо сказала Вера, вырывая руку. — Я должна его предупредить, хотя бы для собственного спокойствия.
Она выскочила из палаты, словно ошпаренная. Трясущимися, не слушающимися пальцами она набрала номер Дмитрия. Длинные гудки, потом сброс. Она набрала ещё раз — снова сброс. «Он нарочно не отвечает, он меня игнорирует, как пустое место», — с горечью поняла Вера.
Она знала адрес элитного коттеджного посёлка, где Морозов снимал роскошный особняк для своей любимой доченьки Алисы. После работы, не заходя домой, она поехала туда. Два часа она мёрзла под холодным, пронизывающим дождём у высоких, кованых, неприступных ворот, вглядываясь в темноту. И наконец, вдалеке показались яркие, слепящие фары. Чёрный, как смоль, огромный внедорожник премиум-класса плавно затормозил перед воротами, ожидая, пока они автоматически откроются. Вера выскочила из темноты прямо перед самым капотом машины, рискуя быть сбитой. Окно со стороны пассажира с тихим жужжанием опустилось, и оттуда выглянуло разъярённое, перекошенное лицо Дмитрия.
— Ты совсем сдурела, больная? Жить надоело? — закричал он, но вдруг осёкся, узнав её. — Вера? Ты? Какого чёрта ты здесь устроила? Следишь за мной, психованная?
— Дима, ради бога, послушай меня, это очень важно, — она подбежала к дверце, хватаясь за холодный, скользкий от дождя металл. По её лицу текли слёзы, смешиваясь с дождевой водой. — Тебе нужно срочно уходить из этой компании, пока не поздно. Тебя подставляют, понимаешь? Ты для них просто расходный материал!
— Что ты несёшь, бред какой-то? — Дмитрий брезгливо поморщился. — Охрана! Уберите эту ненормальную от машины!
— Дима, умоляю тебя, твой босс — мошенник и вор, я точно знаю! Вся его компания построена на обмане и махинациях. Он сделает тебя крайним, и ты сядешь в тюрьму! Пожалуйста, поверь мне хотя бы раз в жизни!
Дмитрий посмотрел на её мокрые, слипшиеся грязными прядями волосы, на дешёвую, давно вышедшую из моды куртку, на её заплаканное, осунувшееся лицо — и разразился громким, злым, истеричным смехом.
— Боже, какая же ты жалкая и ничтожная! — Он брезгливо, как прилипшую муху, стряхнул её руку со стекла. — Ты просто завидуешь моему успеху, Вера, вот и всё. Не можешь смириться, что я добился всего сам, без тебя. Приползла сюда со своими дурацкими сказками, надеешься, что я тебя пожалею и обратно приму? Не дождёшься!
— Нет, я ничего не прошу для себя, я просто хочу тебя предупредить, спасти от тюрьмы!
— Лучше себя предупреди и спасай! — заорал он в ответ. — Иди отсюда, сумасшедшая, пока я полицию не вызвал! Я заместитель генерального директора, у меня через месяц свадьба с Алисой, и ты мне больше не указ!
Двое крепких охранников грубо, не церемонясь, оттащили Веру в сторону от машины. Стекло с тихим шорохом поднялось, и роскошный внедорожник, взревев двигателем, скрылся за воротами, обдав её грязными брызгами из огромной лужи. Вера осталась стоять в полной темноте, под холодным дождём, одна-одинёшенька. Слёзы кончились, в душе образовалась огромная, зияющая пустота.
«Я сделала всё, что могла, — с усталым, тяжёлым спокойствием подумала она. — Дальше он сам выбирает свою судьбу».
В следующую ночь Вера заступила на свою обычную смену в клинику с тяжелым, свинцовым сердцем, которое, казалось, вот-вот разорвется от боли. Она машинально, на автопилоте протирала влажной тряпкой полы в длинном, бесконечном коридоре, когда из палаты Михаила Григорьевича внезапно раздался странный, булькающий звук, похожий на предсмертный хрип, а следом за ним — звон разбитого стекла. Вера, бросив швабру прямо посреди коридора, со всех ног бросилась туда, забыв обо всем на свете. Михаил Григорьевич лежал на полу, судорожно, со свистом хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Лицо его было синюшным, неестественного оттенка, глаза закатились так, что видны были только белки, а прикроватный столик был перевернут, и лекарства разлетелись по полу.
— Михаил Григорьевич! Что с вами? — закричала Вера в панике.
Она бросилась к нему на колени, не чувствуя боли, расстегнула ворот его пижамы, чтобы облегчить дыхание, и изо всех сил нажала красную кнопку экстренного вызова медперсонала, вмонтированную в стену над кроватью. Резкая, противная сирена разнеслась по всему этажу, разносясь гулким эхом.
— Помогите! Срочно! Остановка сердца! — кричала она, оборачиваясь в сторону распахнутой двери, надеясь, что кто-нибудь услышит и прибежит на помощь.
Вера лихорадочно вспомнила курсы первой помощи, которые когда-то давно, ещё в институте, проходила на занятиях по гражданской обороне. Упав на колени рядом с телом, она сложила ладони крест-накрест на его груди и начала делать непрямой массаж сердца — ритмично, сильно, отчаянно.
— Дышите, Михаил Григорьевич, не смейте сдаваться, боритесь! — шептала она, отсчитывая про себя нажатия.
В палату с шумом и грохотом ворвалась реанимационная бригада во главе с молодым, высоким врачом с серьёзными, сосредоточенными глазами.
— Отойдите! — скомандовал он громко, властно, отодвигая Веру плечом. — Дефибриллятор, заряд двести! Все в сторону! Разряд!
Раздался электрический треск, и тело пациента выгнулось дугой.
— Есть ритм! — с облегчением выдохнул молодой врач через несколько секунд, вытирая рукой пот со лба. — Жив! Срочно переводим в реанимацию, нужно стабилизировать состояние!
Когда каталку с Михаилом Григорьевичем увезли, и шум в коридоре стих, молодой доктор подошёл к всё ещё дрожащей, стоящей в углу Вере.
— Да уж, — сказал он, внимательно глядя на неё. — Если бы вы не начали массаж сердца и не вызвали бригаду так быстро, мы бы его потеряли наверняка. Вы, можно сказать, спасли ему жизнь. Как вас зовут?
— Вера, — тихо ответила она, всё ещё не веря, что всё закончилось хорошо. — Я здесь просто уборщицей работаю.
— А я Пётр Викторович, новый кардиолог, меня на днях назначили. Вы молодец, Вера, настоящий герой, — тепло улыбнулся он. — Не каждый бы на вашем месте так сориентировался.
На следующее утро в тихой, спокойной клинике разразился грандиозный скандал. Выяснилось, что лечащий врач Владимир Егорович, тот самый лощёный тип с бегающими глазками, на протяжении нескольких недель намеренно снижал дозировку жизненно важных поддерживающих препаратов Орлова, надеясь ускорить его естественную кончину. Пётр Викторович, новый кардиолог, заподозрив неладное, провёл собственное тщательное расследование, проверил все анализы и карты, и по результатам поднял настоящий бунт. Владимира Егоровича с позором уволили, лишили лицензии и передали в руки полиции по обвинению в покушении на убийство. Орлова перевели в отдельную палату в отделении интенсивной терапии, а его новым лечащим врачом назначили Петра Викторовича.
И именно с этого памятного дня жизнь Веры начала потихоньку меняться к лучшему. Пётр Викторович стал специально задерживаться после своих вечерних обходов и всегда находил какой-нибудь благовидный повод, чтобы заговорить с ней.
— Опять не обедали, Вера? — Он подошёл к ней однажды в коридоре, когда она мыла полы, и протянул ей горячий стаканчик ароматного кофе и небольшой бумажный пакет. — Вот, держите, кофе с собой прихватил и сэндвич нормальный, а не эту вашу гречку. И даже не вздумайте спорить, это не предложение, а приказ врача, между прочим.
— Спасибо вам большое, Пётр Викторович, вы очень добры, — Вера смущённо опустила глаза, чувствуя, как её щёки заливает тёплый румянец. Она совершенно не привыкла к такому искреннему, мужскому вниманию и заботе.
Медсёстры, которые раньше постоянно травили Веру, злобно шипели за её спиной, но при молодом, строгом и авторитетном докторе даже рта открыть не смели.
Через неделю Пётр поджидал Веру у служебного входа, когда она после ночной смены выходила на улицу, усталая, но довольная. В руках у него был небольшой, скромный букет нежных, полевых цветов, перевязанных простой бечёвкой.
— Можно мне вас проводить? — спросил он, протягивая ей цветы. — Мне с вами по пути.
— Меня? — Вера в изумлении отшатнулась, не веря своим глазам. — Пётр Викторович, зачем вам это? Посмотрите на меня, на кого вы время тратите? Я же некрасивая, толстая, у меня за плечами только грязная швабра и тяжёлое прошлое, а вы — успешный, молодой врач.
Пётр сделал шаг вперёд и мягко, но очень уверенно и крепко взял её за руку, не давая ей отстраниться.
— Я смотрю на вас, Вера, и вижу самую красивую, самую добрую и самую честную женщину, которую когда-либо встречал в своей жизни, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Вы спасли жизнь человеку, не задумываясь о себе. Да вы просто светитесь изнутри, у вас душа — настоящий бриллиант. А те, кто внушают вам обратное, просто слепцы и дураки, не заслуживающие вашего внимания.
Вера расплакалась, но в этот раз слёзы были совсем другими — горькими и одновременно сладкими, смывающими боль и обиду. Впервые за долгое, долгое время она ощутила себя не просто жалкой уборщицей, а нужной, защищённой и по-настоящему ценной. Они медленно пошли по утреннему, ещё сонному парку, и Вера, ощущая невероятное, небывалое доверие к этому человеку, рассказала ему всю свою историю, от самого начала и до самого конца, ничего не утаивая.
— Значит, Морозов, — задумчиво, с нарастающей злостью произнёс Пётр, крепче сжимая её руку в своей. — Я слышал эту фамилию. В медицинских кругах ходят слухи, что он поставляет контрафактное, поддельное оборудование в частные клиники, экономит на людях. Михаил Григорьевич, получается, хочет его наказать за старые грехи? Я теперь тоже хочу, ведь Морозов, пусть и косвенно, разрушил мою семью, когда бросил мою мать. Дмитрий, конечно, сам дурак и виноват, но корень всего зла — именно Морозов.
— Михаил Григорьевич, кстати, потихоньку идёт на поправку, — с радостью сообщил Пётр, когда они остановились у скамейки. — Вчера он мне сказал, знаешь, что? «Доктор, у меня, наконец, появилась веская причина, чтобы жить дальше. Мне нужно уничтожить одного мерзавца и восстановить справедливость. Ну и, конечно, от души отблагодарить одну святую женщину, которая спасла мне жизнь».
Продолжение :