Предыдущая часть:
Вера увидела, как Дмитрий с жадностью и похотью целует длинную, тонкую шею дочери босса, которая сидела у него на коленях.
— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, как мечтал об этом моменте, — прошептал он, запуская руку в её идеальные волосы.
— А как же твоя законная жена? — Алиса издевательски, с вызовом хихикнула, лениво накручивая на свой пальчик прядь его волос. — Такая вся из себя скромница, с домиками из картона?
— Эта клуша, что была с тобой на корпоративе? — Дмитрий брезгливо скривился, будто съел что-то несъедобное. — Ой, умоляю тебя, даже не напоминай мне о ней, настроение портится. Тошнит меня уже от неё, от её вечного нытья и картонных поделок. Я просто ждал подходящего момента, удобного случая, чтобы вышвырнуть её на улицу, как надоевшую вещь. Ты — моё будущее, Алиса. С тобой я буду на самой вершине, а эта мне больше совсем не нужна, она отработанный материал.
Вера зажала рот обеими руками, чтобы не закричать, не завыть от невыносимой боли, разрывающей сердце на части. Воздух в лёгких кончился, словно кто-то выдернул пробку. Термосумка с глухим, тяжёлым стуком выскользнула из её ослабевших, ватных пальцев и упала на дорогой персидский ковёр. В потайной комнате мгновенно воцарилась мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием.
— Кто там? — резко, срывающимся на визг голосом крикнул Дмитрий, отстраняясь от Алисы.
Вера не стала ждать ни секунды. Слёзы брызнули из её глаз, застилая всё вокруг мутной, непроницаемой пеленой. Развернувшись на каблуках, она бросилась прочь из этого проклятого кабинета, спотыкаясь и задевая плечом косяк.
— Вера! — донёсся ей вслед шокированный, полный паники возглас мужа. — Вера, стой! Подожди, это не то, что ты думаешь!
Но она уже бежала по длинному, бесконечному коридору, не разбирая дороги, не видя ни дверей, ни встречных людей. Она влетела в лифт и, судорожно, дрожащей рукой нажимая на кнопку первого этажа, молилась только об одном — чтобы двери закрылись быстрее.
— Вера Сергеевна, вы чего это плачете? — испуганно спросил дядя Коля, когда она пулей вылетела из кабины лифта в вестибюль, красная, растрёпанная, с мокрым от слёз лицом.
— Ничего, дядь Коль, всё хорошо, ничего не случилось, — всхлипывая и вытирая слёзы тыльной стороной ладони, пробормотала женщина и выбежала на холодную, сырую ночную улицу.
Она спустилась в метро, механически купила жетон и прошла через турникет, не понимая, куда едет. И тут в кармане её пальто завибрировал телефон. Пришло короткое, ледяное сообщение от Дмитрия. «Ты всё сама прекрасно видела, так что разговор окончен и обсуждать нам больше нечего. Завтра до обеда, чтобы ни одной твоей вещи в моей квартире не было. Забираешь свои шмотки и уходишь. Ключи оставишь на тумбочке в прихожей. И даже не думай мне звонить, всё равно не отвечу».
В ту же ночь, не смыкая глаз, Вера упаковала два старых, видавших виды чемодана, в которые поместились только самые необходимые вещи, и навсегда ушла из квартиры, которую когда-то считала своим домом. Переночевать ей удалось у коллеги по работе, доброй женщины по имени Татьяна, но та строго-настрого предупредила: только на одну ночь, потому что её муж скоро вернётся из командировки, и он терпеть не может посторонних.
На следующее утро Вера, с опухшими от слёз глазами и тяжёлой, чугунной головой, пришла на свою работу в бухгалтерию. Ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы не сойти с ума от боли и несправедливости. Но едва она переступила порог и поздоровалась с коллегами, как её тут же вызвал к себе директор магазина.
— Вера Михайловна, зайдите ко мне и прикройте за собой дверь, — сухо, не глядя на неё, произнёс Сергей Ильич, когда она робко постучала и вошла.
— Что-то случилось с отчётом? Что-то не сходится? — робко спросила Вера, садясь на самый краешек стула напротив его стола, чувствуя неладное.
— Не с отчётом, Вера Михайловна, а с вами, — начальник поднял на неё тяжёлый, неприятный взгляд. — Я сегодня полночи просидел, сверяя баланс по всем статьям. И знаете, что я выяснил? Вы вели чёрную бухгалтерию, подделывали документы и выводили деньги налево.
— Что? Что вы такое говорите, Сергей Ильич? — Вера вскочила со стула, как ужаленная, забыв про свою усталость и подавленность. — Это какая-то чудовищная ошибка! Вы что, я за всю свою жизнь ни одной чужой копейки не взяла, я честный человек! Вы же меня знаете уже много лет!
— В первую очередь, Вера, я знаю цифры и факты, а не душевные качества, — рявкнул начальник, швыряя на стол перед ней толстую, перетянутую резинкой папку с документами. — Недостача, и очень даже приличная, выявлена и зафиксирована. Так что вы уволены по статье. И скажите спасибо, что я пока не вызываю полицию и не пишу заявление. Собирайте свои вещи и немедленно покиньте здание.
Вера вышла из кабинета директора, пошатываясь как пьяная, держась рукой за стену, чтобы не упасть. В коридоре её перехватила старший кассир Татьяна, та самая, у которой она переночевала. Татьяна воровато оглянулась по сторонам, убедилась, что никого нет, и быстро сунула Вере в карман пальто сложенный вчетверо клочок бумаги.
— Таня, что происходит? За что меня увольняют? — прошептала Вера, хватая подругу за руку.
— Прости меня, Вер, ради бога, но я ничего не могла тебе сказать раньше, боялась, — еле слышно ответила Татьяна, отводя глаза. — Ты читай потом, здесь всё написано. И беги отсюда скорее, пока он не передумал и полицию не вызвал.
Татьяна быстро развернулась и скрылась за дверью торгового зала, оставив Веру одну в пустом коридоре. Выйдя на улицу под противный, моросящий дождь, который сразу начал просачиваться за воротник, Вера развернула бумажку. Там был торопливо, нервным почерком нацарапан текст: «Это твой бывший муж постарался, Димка Соколов. Он звонил Сергею Ильичу сегодня утром, пообещал ему большие проблемы с поставщиками через свои новые связи и знакомства с Морозовым, если он тебя не уничтожит и не вышвырнет с работы в позоре».
«Уничтожит, — поняла Вера с леденящим душу спокойствием. — Дмитрий решил уничтожить меня за то, что я посмела узнать его грязную тайну, за то, что я видела его с Алисой. Он боится, что я буду мстить или требовать алименты, и решил подстраховаться».
В эту ночь Вера спала на жёсткой, неудобной скамейке на железнодорожном вокзале, в обнимку со своими чемоданами. Вокруг бродили подозрительные, сонные люди, пахло хлоркой, дешёвой жареной курицей и безысходностью. Следующая неделя превратилась для неё в настоящее, изнурительное испытание на прочность. Она пыталась найти хоть какую-нибудь работу, но постоянный стресс, унижения и бессонные ночи сделали своё чёрное дело. Под глазами залегли глубокие, тёмные тени, волосы потускнели и стали выпадать, одежда висела мешком на её похудевшей, но всё ещё полной фигуре.
— Девушка, ну куда мы вас возьмём, посмотрите на себя, — покачала головой менеджер по персоналу в сетевом ресторане быстрого питания, брезгливо оглядывая Веру. — У нас строгий дресс-код и презентабельный внешний вид требуется, понимаете? А вы, извините меня, выглядите так, будто вообще не просыхаете и ночуете где попало.
— Я не пью, совсем не пью, у меня просто очень сложная жизненная ситуация сейчас, развод, — жалобно ответила Вера, чувствуя, как краснеет от стыда.
— До свидания, девушка, не тратьте наше время.
Лишь в конце второй недели, когда деньги, которые удалось скопить, закончились полностью, Веру согласились взять уборщицей в частную медицинскую клинику с красивым названием «Здоровье». Работа оказалась каторжной и унизительной. Огромные, бесконечные коридоры, которые нужно было мыть с утра до ночи, но физическая усталость была ничем по сравнению с ежедневными издевательствами со стороны медицинского персонала. Медсёстры, молодые, стройные и наглые девицы, не взлюбили тихую, безответную, вечно молчаливую женщину с первого же дня.
— Эй, новенькая! — крикнула ей в спину старшая медсестра, когда Вера протирала плинтусы в коридоре. — Ты там поаккуратнее наклоняйся, а то твоя корма весь проход загораживает, пациентам не пройти, не проехать на каталке!
Девушки на посту дружно, противно захихикали, косясь на Веру.
— И правда, — подхватила другая медсестра, лениво попивая кофе из пластикового стаканчика. — Ты бы поменьше в столовку бегала, а то мы боимся, что однажды ты в дверях застрянешь. Кто тебя выковыривать будет? МЧС вызывать придётся, а они за это деньги берут.
— Я не хожу в столовую, я с собой еду беру, гречку варёную, — тихо, не поднимая глаз, ответила Вера, продолжая методично тереть пол шваброй, стараясь не обращать внимания на их злые слова.
— Ой-ой-ой, посмотрите на неё, гречку она ест, фифа какая! Да тебе эта униформа скоро по всем швам треснет, смотри, пуговицы в разные стороны отстреливать начнут, — расхохоталась начальница, довольно потирая руки.
Вера молчала, глотая горькие, обидные слёзы и надеясь только на одно — просто выжить, продержаться ещё один день. Как-то утром главный врач клиники, пожилой, уставший мужчина, отправил её убирать так называемое ВИП-крыло, где лежали особо важные и богатые пациенты.
— Пойдёшь в третью палату, там лежит Михаил Григорьевич Орлов, крупный бизнесмен, — строго наказал он. — У него была очень сложная, тяжёлая операция на сердце. Так что смотри у меня, чтобы ни пылинки, ни соринки, всё блестело и сверкало.
Вера тихонько, едва слышно постучала в дверь палаты, которая больше напоминала номер в пятизвёздочном отеле, чем больничную комнату.
— Войдите! — раздался слабый, хриплый, едва слышный голос.
Она открыла дверь и вошла. На огромной, функциональной кровати, окружённый множеством пищащих и мигающих приборов, лежал бледный, измождённый, осунувшийся мужчина с абсолютно седыми, как лунь, волосами.
— Здравствуйте, — тихо, боясь потревожить, поздоровалась Вера, доставая из ведра тряпку. — Я здесь уберусь, если можно, я тихонько, я вам не помешаю.
— Убирай, дочка, убирай, — горько, безнадёжно усмехнулся Михаил Григорьевич, глядя в потолок. — Всё равно мне уже недолго осталось, считаные дни, так что какая разница?
И в этот самый момент дверь палаты с громким, бесцеремонным шумом распахнулась. На пороге стоял лечащий врач Владимир Егорович — лощёный, самодовольный мужчина лет пятидесяти с неприятным, бегающим взглядом и слащавой улыбкой.
— Ну-с, как наш дорогой, многоуважаемый Михаил Григорьевич себя сегодня чувствует? — елейным, приторным голосом пропел врач, подходя к кровати. — Всё ещё хандрим и раскисаем? А зря, совершенно напрасно, надо верить в лучшее.
— Не притворяйся, Володя, не надо, — слабо, но твёрдо отмахнулся от него пациент, отворачиваясь к стене. — Я прекрасно знаю свои анализы. Сердце моё ни к чёрту, изношено полностью. Я не выкарабкаюсь, не надейся.
— Ну что вы, что вы, какие пессимистичные настроения! Современная медицина, знаете ли, творит настоящие чудеса, — Владимир Егорович подошёл ещё ближе и, понизив голос до доверительного шёпота, продолжил, не обращая ни малейшего внимания на съёжившуюся в углу уборщицу. — Но, учитывая ваше плачевное состояние и полное одиночество, вам бы стоило подумать о документах, Михаил Григорьевич. О завещании, о передаче прав на бизнес. У вас ведь нет ни семьи, ни детей, ни близких родственников. А вот наша клиника могла бы стать прекрасным, достойным наследником всех ваших активов, в обмен на самый лучший, эксклюзивный уход до самого конца.
— Давайте поговорим об этом как-нибудь в другой раз, — Михаил Григорьевич сжал губы в тонкую, бледную ниточку, давая понять, что разговор окончен. — Я, если вы не заметили, пока ещё жив и способен принимать собственные решения.
Врач скривился, как от зубной боли, и его елейная, приторная маска мгновенно слетела, обнажив злое, раздражённое лицо.
— Как знаете, Михаил Григорьевич, как знаете. Моё дело — предложить, а ваше — отказаться. Но знайте, упрямство иногда очень дорого обходится и даже губит.
Когда за врачом с громким стуком закрылась дверь, Орлов тяжело, обессиленно откинулся на подушки и закрыл глаза.
— Стервятники, — прошептал он в пустоту палаты, не открывая глаз. — Сидят и ждут, когда я умру, чтобы растащить моё состояние по кусочкам.
Вера перестала тереть пол и замерла с тряпкой в руке. Она вымыла руки под краном в умывальнике, вытерла их о край своего рабочего халата, подошла к кровати и молча налила в стакан свежей воды из графина.
— Выпейте воды, пожалуйста, и не говорите таких страшных слов, — мягко, но уверенно сказала она, протягивая стакан. — Бороться нужно всегда, до самого конца, пока сердце бьётся.
— А зачем бороться? Ради кого? — Михаил Григорьевич открыл глаза и посмотрел на неё уставшими, потухшими глазами, в которых давно погас свет. — Я всю свою жизнь строил эту империю, пахал день и ночь, а в итоге остался совсем один, как перст, никому не нужный старик.
Вера задумалась, а на следующий день, придя на смену, принесла с собой в палату небольшую, аккуратно перевязанную ленточкой картонную коробку.
— Михаил Григорьевич, можно я вам кое-что покажу? — спросила она, ставя коробку на тумбочку. — Вот, посмотрите, это очень помогает отвлечься от тяжёлых мыслей и поднимает настроение.
— Что это у тебя там? — пациент с живым, искренним интересом приподнялся на локтях, впервые за долгое время проявив любопытство.
Продолжение :