— Я так не думаю.
— Думаешь! Ты всегда так думала! Ты считала, что если будешь зарабатывать больше меня, то станешь главной. И вот ты добилась своего. Ты главная. А я никто. И теперь ты еще и ребенка решила родить, чтобы окончательно меня привязать.
— Что? — Анна отшатнулась. — Что ты сказал?
— Ты слышала. Ты решила привязать меня деньгами. И ребенком. Чтобы я никуда не делся. Чтобы сидел дома и нянчился с пеленками, пока ты будешь строить карьеру.
— Дима, прекрати.
— Или ребенок — не мой? — он посмотрел на нее с ненавистью. — Ты же теперь начальник. Крутишься среди важных людей. Может, нашла кого побогаче?
Анна почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек, который стоял перед ней и говорил такие слова, был чужим. Он не был Димой, который обнимал ее по ночам. Не был Димой, который держал ее за руку в больнице, когда она сдавала бесконечные анализы. Это был кто-то другой. Чудовище, которое вселилось в ее мужа.
— Как ты можешь? — прошептала она. — Как ты можешь такое говорить?
— А что? Правда глаза колет? — он сделал шаг к ней. — Ты думаешь, я не видел, как ты смотришь на своего генерального? Как улыбаешься ему?
— Это работа. Я улыбаюсь всем клиентам.
— И ему тоже. Особенно ему.
— Ты сошел с ума, — она покачала головой. — Ты просто сошел с ума от злости.
— Я не сошел с ума. Я просто наконец прозрел. Ты всегда меня не уважала. Всегда считала, что я ниже тебя. А теперь ты нашла способ меня добить.
— Никого я не добиваю. Я просто хочу семью.
— Семью? — он засмеялся. — Семью с тобой? Ты хочешь семью, где ты главная, а я прислуга? Спасибо, не надо.
— Дима, остановись, — голос Анны дрожал. — Пожалуйста, остановись.
— Нет! — он ударил кулаком по стене. Штукатурка посыпалась. — Я устал! Я устал быть тряпкой! Я устал слушать, какая ты умница, а какой я неудачник!
— Никто тебя неудачником не называл!
— А кто называл? Ты думала. Ты всегда так думала. С первого дня. Когда пришла на завод, ты смотрела на всех сверху вниз.
— Я работала на складе! Я таскала ящики!
— А теперь ты начальник. И я для тебя никто. Просто слесарь, который приносит восемнадцать тысяч.
Анна не выдержала. Слезы хлынули из глаз. Она взяла тарелку, стоявшую на столе, и швырнула ее в стену. Тарелка разбилась на мелкие куски. Осколки разлетелись по всей кухне.
— Ты! — закричала она. — Ты сволочь! Я тебе ребенка ношу, а ты!
— А что я? — он схватил ее за запястье. Рука была железной, пальцы сдавили так, что она вскрикнула. — Что ты мне сделаешь? Уволишь? Ты же теперь моя начальница, да?
— Отпусти! Мне больно!
— Больно? — он сжал еще сильнее. — Тебе больно? А мне каково, когда мои друзья называют меня подкаблучником? Когда моя жена приходит в гараж и слышит, как меня унижают?
— Отпусти, я сказала!
Она вырвалась. Запястье горело огнем. Она отступила на шаг, потирая руку. Свечи все еще горели, отбрасывая танцующие тени на стены. Ужин остывал на столе. Ванильный запах смешивался с запахом ненависти.
— Ты боишься меня, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты боишься меня, потому что я сильнее.
Он замер.
— Что ты сказала?
— Я сильнее. Сильнее тебя. Я не боюсь говорить правду. Я не боюсь работать. Я не боюсь жить. А ты боишься. Ты боишься, что я уйду. Боишься, что я найду другого. Боишься, что ты останешься один. Потому что ты слабый. Ты всегда был слабым.
— Замолчи, — его голос стал тихим и страшным.
— Нет. Я скажу. Ты слабак, Дмитрий. Ты боишься собственной тени. Ты боишься быть как отец, но ты уже стал как он. Только пить не начал. Но это дело времени.
— Замолчи!
— Ты никогда не был настоящим мужчиной. Ты всегда прятался за моей спиной. Сначала я работала на складе, таскала тяжести, а ты сидел в своем цехе и жаловался на жизнь. Потом я училась, а ты говорил, что это пустая трата времени. Потом я получила повышение, а ты…
Он ударил. Не сжатым кулаком. Ладонью. Открытой ладонью. Но сила была такой, что Анна отлетела к плите. Голова дернулась, зубы клацнули. Она не сразу поняла, что произошло. Только почувствовала жгучую боль в щеке и соленый вкус крови на губе.
Она упала. Падая, задела угол стола. Удар пришелся в живот. Острый угол деревянной столешницы вонзился прямо в низ живота. Боль была мгновенной и всепоглощающей. Она сложилась пополам, упала на пол, пытаясь вдохнуть. Но воздух не шел. В глазах потемнело.
— Аня? — голос Дмитрия донесся откуда-то издалека. — Аня, ты чего?
Она не могла ответить. Она лежала на холодном линолеуме, сжимая живот руками. Внутри что-то рвалось. Нестерпимая, острая боль, какой она никогда не испытывала.
— Аня, вставай, — он наклонился над ней. — Я не сильно. Я просто…
Она закричала. Не от боли — от ужаса. Потому что между ног потекла теплая жидкость. Она знала, что это. Кровь. Много крови.
— Скорая, — прошептала она. — Вызывай скорую.
— Что? — он не понимал.
— Скорую, Дима! Ребенок! Я теряю ребенка!
Его лицо побелело. Он выпрямился, сделал шаг назад, потом другой. Смотрел на нее расширенными глазами, как на привидение.
— Ты… ты беременна? — спросил он, хотя она уже сказала. Хотя она сказала это полчаса назад. Он забыл. Или не поверил.
— Да! Вызывай скорую!
Он выбежал из кухни. Анна слышала, как он шарит по карманам, ищет телефон. Как набирает номер дрожащими пальцами. Как говорит оператору что-то бессвязное. А потом все стихло. Она осталась одна на холодном полу, в луже собственной крови.
Боль нарастала. Каждая секунда длилась вечность. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Тогда она поползла. К ванной. Там была аптечка. Там был холод. Ей казалось, что если она доползет до ванной, то спасет ребенка. Глупая, отчаянная надежда.
Она ползла по коридору, оставляя кровавый след. Руки скользили по линолеуму. Она хваталась за стены, за дверные косяки, но пальцы соскальзывали. Холод. Ледяной холод поднимался от пола, проникал в кости.
Ванная была открыта. Она залезла внутрь, закрыла дверь. Села на кафель. Кафель был еще холоднее. Она прислонилась спиной к стене, разжала ноги. Кровь текла ручьем. Алая, яркая, страшная.
— Соня, — прошептала она. — Соня, держись.
Она назвала ее Соней. Еще неделю назад, когда узнала, что это девочка (врач сказала: «Скорее всего, девочка»), она решила. Софья. Сонечка. Маленькая, родная, желанная.
— Соня, не уходи. Пожалуйста. Мама просит.
Боль схватила с новой силой. Она закричала, но крик утонул в стенах. Дмитрий не пришел. Он стоял где-то в другой комнате, боялся подойти. Или ему было стыдно. Или он просто сломался.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Для Анны эти минуты растянулись в годы. Она слышала, как Дмитрий открывает дверь, как врачи заходят, как спрашивают: «Где она?». А потом над ней склонились чужие лица. Женщина в синей форме, мужчина с чемоданчиком. Они задавали вопросы, на которые она не могла ответить. Они мерили давление, щупали живот. Боль становилась невыносимой.
— Теряет кровь, — сказал мужчина. — Быстро в машину.
Ее подняли, понесли. Она видела потолок, лампочку, которая моргала. Потом лестницу, улицу, ночное небо. Сирену. Белый потолок машины скорой помощи. Капельницу. Укол в руку.
— Держитесь, — сказала врач. — Мы почти приехали.
Анна закрыла глаза. Ей хотелось спать. Невыносимо спать. Но она боялась, что если заснет, то потеряет Соню. Или уже потеряла. Кровь текла. Много крови. Слишком много.
Больница встретила ее запахом хлорки и белыми стенами. Ее закатили в операционную. Яркий свет резанул по глазам. Врачи в масках, зеленые халаты, металлические инструменты. Кто-то сказал: «Беременность восемь недель, сильное кровотечение». Кто-то ответил: «Пробуем сохранить».
Анна хотела спросить, но не могла. Язык не слушался. Она только смотрела в потолок и шептала про себя: «Соня, Соня, Соня».
Потом была тьма.
Она очнулась в палате. Одна. Над головой капельница, в руке игла. В палате пахло лекарствами и смертью. За окном было темно. Или светло. Она не понимала. Время потеряло смысл.
Она попыталась пошевелиться и застонала от боли. Низ живота ныл, тянул, как будто там вырвали кусок мяса. Она положила руку на живот. Пусто. Она знала. Она чувствовала. Там никого не было. Соня ушла.
Слезы потекли сами. Она не сдерживала их. Они текли по щекам, капали на подушку, на больничную простыню. Она плакала тихо, без звука, потому что сил на крик не было. Она плакала о девочке, которую никогда не увидит. О маленьких пальчиках, которые не сожмут ее руку. О глазках, которые не откроются. О первом слове, которого не будет.
— Соня, — прошептала она. — Сонечка. Прости меня. Прости, что не уберегла. Прости, что не ушла. Прости, что не спряталась.
Она вспомнила удар. Угол стола. Резкую боль. И его руку. Руку, которая ударила ее по лицу. Человек, который поклялся любить и защищать, поднял на нее руку. На нее. На беременную жену.
— Он убил тебя, — сказала она вслух. — Он убил тебя, Соня.
И заплакала снова.
Дверь открылась. Вошла медсестра — молодая девушка с усталыми глазами. Она посмотрела на Анну, вздохнула, проверила капельницу.
— Как вы? — спросила она.
— Я потеряла ребенка, — сказала Анна. Не вопрос. Утверждение.
— Да, — медсестра отвела глаза. — Врачи сделали все возможное. Но… кровотечение было слишком сильным.
— Сколько недель?
— Восемь. Девочка.
Анна закрыла глаза. Девочка. Она знала. Знала с самого начала. Она чувствовала, что внутри растет дочка. Такая же русая, как она. С такими же серыми глазами, как у Димы.
— Можно ее увидеть? — спросила она.
Медсестра покачала головой.
— Нельзя. Простите. Это запрещено.
— Хотя бы узнать, какая она?
— Она была маленькая. Очень маленькая. Не сформировалась еще. Простите, что говорю такое, но вы должны понять. На таком сроке плод еще не похож на человека.
Анна отвернулась к стене. Не похож на человека. А для нее был человеком. Маленьким, беззащитным, любимым.
— Ваш муж в коридоре, — сказала медсестра. — Пришел через два часа после вас. Сидит, не уходит. Хотите, позову?
— Нет, — голос Анны стал твердым. — Не надо.
— Но он…
— Я сказала — нет.
Медсестра вздохнула и вышла. Анна осталась одна. Она смотрела в стену, на которой кто-то нарисовал кривое солнце. Наверное, ребенок. Какой-нибудь маленький пациент, который лежал здесь до нее. Ее ребенок никогда не нарисует солнце. Никогда не пойдет в школу. Никогда не скажет «мама».
Она вспомнила, как планировала его будущее. Как выбирала имя. Как представляла, что купит розовое платье и маленькие туфельки. Как будет водить в детский сад, а потом на танцы. Как научит читать и писать. Все это умерло. Вместе с Соней. В ту секунду, когда Дмитрий поднял руку.
В коридоре послышались шаги. Голоса. Чей-то плач. Мужской. Она узнала этот голос. Дмитрий. Он плакал. Рыдал в голос, как ребенок. Медсестра что-то говорила ему, пыталась успокоить, но он не успокаивался.
— Я убил ее, — услышала Анна сквозь дверь. — Я убил своего ребенка. Я ударил жену. Я чудовище.
— Тише, тише, — отвечала медсестра. — Не надо так. Все образуется.
— Не образуется. Никогда не образуется. Она меня не простит. Я себя не прощу.
Анна лежала и слушала. Внутри не было жалости. Только пустота. Огромная, черная, холодная пустота. Он плачет? Пусть плачет. Ее слезы уже высохли. Осталась только боль. Физическая и душевная. Боль, которая не утихнет никогда.
Она вспомнила, как они мечтали о ребенке. Как ходили по врачам, как сдавали анализы, как молились всем богам, чтобы у них получилось. И вот получилось. И он убил это чудо своей рукой. Своей глупой, слабой, трусливой рукой.
Дверь приоткрылась. Анна увидела его лицо. Красные глаза, мокрые щеки, трясущиеся губы.
— Аня, — прошептал он. — Анечка, прости меня. Пожалуйста. Я не хотел. Я не знал. Я…
— Уйди, — сказала она.
— Аня, умоляю. Я люблю тебя. Я…
— Уйди, Дмитрий.
— Но…
— УЙДИ!
Она закричала так громко, что в палату вбежала медсестра. Она вытолкнула Дмитрия в коридор и закрыла дверь. Анна слышала, как он колотит кулаками в дверь, как кричит: «Аня, прости! Аня!». Потом его увели. Наверное, вызвали охрану.
Она осталась одна. Наконец-то одна. Без него. Без его слез. Без его фальшивого раскаяния.
Она посмотрела на потолок. Побелка, трещина, старая люстра. Обычная больничная палата. В таких палатах рожают детей. И теряют их.
— Соня, — прошептала она. — Я никогда тебя не забуду. Никогда.
Капельница капала. Кап-кап-кап. Время шло. Анна лежала и смотрела в потолок, пока за окном не начало светать. Новый день. День без ребенка. День без мужа. День, с которого начинается новая жизнь. Жизнь, в которой она одна. Совсем одна.
***
Месяц. Тридцать дней, которые растянулись в бесконечность. Тридцать ночей, когда она просыпалась в холодном поту, чувствуя, как по ногам течет кровь. Тридцать утр, когда первая мысль была о Соне, а вторая — о том, что жизнь никогда не станет прежней.
Анна выписалась из больницы на пятый день. Врач — пожилой гинеколог с добрыми глазами — сказал: «Физически вы поправитесь. Дайте себе время. Месяц-два, и можно будет снова пытаться». Она кивнула, не слушая. Какие еще попытки? Зачем? Чтобы снова родить и снова потерять? Чтобы снова услышать: «Ребенок не мой»?
Она вернулась в квартиру. В их квартиру. Дмитрий встречал ее в прихожей. Он стоял, опустив голову, сжимая в руках букет белых хризантем. Она не помнила, когда он в последний раз дарил ей цветы. Может быть, на прошлый день рождения. Может быть, никогда.
— Аня, — сказал он тихо. — Я…
— Не надо, — она прошла мимо, не взяв цветы. Прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать, положила руки на колени. Спальня пахла пылью и застоявшимся воздухом. Кровать была не заправлена, на тумбочке стояла пепельница, полная окурков. Он курил в спальне. Курил там, где она спала. Где они когда-то любили друг друга.
Она встала, открыла окно. Холодный осенний воздух ворвался в комнату. За окном все тот же серый двор, те же панельные дома, тот же запах газа. Ничего не изменилось. Кроме нее. Кроме них.
Дмитрий остался в коридоре. Она слышала, как он переминается с ноги на ногу, как тяжело дышит. Потом щелкнула зажигалка. Он закурил. Прямо там, в коридоре. Ей захотелось выйти и сказать: «Не кури в квартире». Но она не сказала. Потому что это значило бы начать разговор. А разговаривать с ним она не хотела. Не могла. Каждый раз, когда она смотрела на него, перед глазами вставала та сцена. Удар. Кровь. Холодный кафель в ванной.
Она прожила в спальне три дня, не выходя. Дмитрий приносил еду и оставлял у двери. Суп в тарелке, хлеб, чай. Она не ела. Только пила воду и смотрела в потолок. Иногда плакала. Иногда просто лежала, уставившись в одну точку.
На четвертый день пришла Лена. Она принесла продукты, убрала в квартире, поговорила с Дмитрием. Анна не слышала о чем, но когда Лена зашла в спальню, глаза у нее были красные.
— Аня, — сказала Лена, садясь на край кровати. — Ты должна жить дальше.
— Зачем?
— Затем, что ты живая. Затем, что ты сильная. Затем, что у тебя все впереди.
— У меня ничего нет, — Анна повернулась к стене. — У меня нет ребенка. Нет мужа. Нет будущего.
— Муж у тебя есть, — тихо сказала Лена. — Он тут места себе не находит. Он плачет каждый день. Он ходил к твоей матери, просил прощения.
— Моей матери?
— Да. Он на коленях стоял перед ней. Говорил, что виноват, что не знал о беременности, что сожалеет.
— Он знал, — Анна села. — Я сказала ему. За час до удара. Я сказала: «Дима, я беременна». А он ответил: «Ребенок не мой».
Лена замолчала. Она сжала губы, отвела глаза.
— Ты ему веришь? — спросила она. — Веришь, что он так думал?
— Не знаю. Но он так сказал. Он ударил меня, зная, что я беременна.
— Он не хотел. Он психанул. Мужики они такие…
— Не надо его оправдывать, — голос Анны стал жестким. — Не надо. Он поднял руку на беременную жену. Он убил моего ребенка. Этому нет оправдания.
Лена вздохнула, обняла ее, поцеловала в макушку и ушла. Анна осталась одна. Она знала, что Лена права в одном: нужно жить дальше. Но как? Как жить, когда внутри зияет дыра размером с маленькую девочку, которую она никогда не увидит?
Через неделю Анна встала с кровати. Первый раз за семь дней. Она пошла в душ, смыла с себя больничный запах, грязь и слезы. Долго стояла под горячей водой, смотрела, как она стекает по телу. Тело изменилось. Живот стал плоским. Грудь набухла и болела — молоко приходило, хотя ребенка не было. Ей сказали в больнице, что это нормально, что молоко уйдет само. Но когда она увидела белую каплю на соске, она разрыдалась. Молоко для Сони. Которую нет.
Она вытерлась, надела халат и вышла на кухню. Дмитрий сидел за столом, пил чай. Увидев ее, он вскочил.
— Аня, ты… ты вышла.
— Да.
— Хочешь чаю? Я заварю свежий.
— Не надо.
Она села напротив. Посмотрела на него. Он похудел, осунулся. Под глазами залегли черные круги, на щеках — серая щетина. Он выглядел старше своих тридцати двух. Намного старше.
— Как ты? — спросил он робко.
— Как я? — она усмехнулась. — А как, по-твоему, я?
— Я знаю, что тебе больно. Мне тоже.
— Тебе? — она почувствовала, как в груди поднимается злость. — Тебе больно? Ты убил нашего ребенка и говоришь мне, что тебе больно?
— Я не хотел. Я не знал, что ты…
— Знал! Я сказала тебе! Сказала за час до удара! Ты просто не захотел слышать.
— Я был в ярости. Меня понизили, ты сказала про беременность, я…
— Ты ударил меня! — она ударила ладонью по столу. — Ты впервые в жизни поднял на меня руку. И ты сделал это, когда я была беременна.
— Прости, — он опустил голову. — Я тысячу раз просил прощения. Я буду просить всю жизнь.
— Мне не нужно твое прощение. Мне нужна моя дочь.
Она встала и вышла из-за стола. На кухне повисла тишина. Только часы тикали на стене. Старые, советские, с кукушкой. Кукушка давно сломалась, но часы шли. Тик-так. Тик-так. Словно отсчитывали время до конца.
Дмитрий ходил на психотерапию. По требованию Галины Петровны — матери Анны. Она приехала через десять дней после выписки дочери. Приехала из соседнего города, где работала медсестрой в поликлинике. Невысокая, коренастая, с вечно недовольным лицом и руками, пахнущими лекарствами. Она вошла в квартиру, как фурия.
— Где этот урод? — спросила она с порога.
— Мама, не надо, — Анна сидела на диване, укутавшись в плед.
— Надо, Аня, надо. Я ему покажу, как дочь мою обижать.
Дмитрий вышел из спальни. Он был в домашних штанах и футболке, непричесанный, неумытый. Галина Петровна посмотрела на него, и ее лицо перекосилось от ненависти.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — сказал он.
— Здравствуй, убийца, — она сняла пальто и бросила его на стул. — Как ты мог? Как ты посмел поднять руку на беременную женщину?
— Я не знал, что она…
— Она тебе сказала! Она сказала, что беременна! А ты ударил ее!
— Я ударил, потому что она…
— Что? Что она сделала? Сказала правду? Что ты слабак? Что ты никто? Что ты боишься ее зарплаты?
— Мама, — Анна попыталась встать, но ноги не слушались. — Прекрати.
— Нет, Аня. Я не прекращу. Этот человек убил моего внука. Моего внука, которого мы так ждали.
— Внучку, — тихо сказал Дмитрий. — Девочку. Соню.
— Не смей произносить это имя! — Галина Петровна шагнула к нему. — Ты не имеешь права! Ты убил ее, и ты не смеешь называть ее по имени!
— Я знаю, — он опустил голову. — Я знаю, что виноват. Я готов понести наказание.
— Наказание? — Галина Петровна засмеялась. — Какое наказание? Тюрьма? Там тебе самое место. За побои. За причинение вреда здоровью. За смерть ребенка.
— Мама, хватит, — Анна встала. Голова закружилась, она схватилась за спинку дивана. — Хватит. Это не поможет.
— А что поможет? Что, Аня? Простить его? Позволить ему дальше жить с тобой?
— Я не знаю. Но криками ты ничего не решишь.
Галина Петровна замолчала. Она посмотрела на дочь, потом на зятя, потом снова на дочь. Губы ее дрожали.
— Ты должна уйти от него, — сказала она тихо. — Уйти и забыть. Начать новую жизнь.
— Легко сказать «забыть», — Анна покачала головой. — Как забыть ребенка? Как забыть, что он ударил меня?
— Я не про ребенка. Ребенка не забыть никогда. Я про него. Забудь его как страшный сон.
— Галина Петровна, — Дмитрий поднял голову. — Я люблю вашу дочь. Я не хочу, чтобы она уходила.
— Любишь? — она повернулась к нему. — Любишь? Любящие мужья не бьют беременных жен. Любящие мужья носят на руках, а не бьют по лицу.
— Я был в отчаянии. Меня понизили, друзья смеялись, я…
— А она? — Галина Петровна ткнула пальцем в Анну. — Она что? Она получила повышение. Она была счастлива. Она носила твоего ребенка. А ты вместо того, чтобы радоваться, ударил ее.
— Я не знал про ребенка, когда ударил.
— Знал! — Галина Петровна закричала. — Она тебе сказала! Она сказала тебе, что беременна, а ты ударил!
— Я ударил не потому, что она беременна. Я ударил, потому что она назвала меня слабаком.
— И что? Ты слабак и есть. Только слабак может ударить женщину. Только трус.
Дмитрий сжал кулаки. Анна увидела, как побелели костяшки. Она испугалась. Испугалась, что он снова ударит. На этот раз — мать.
— Дима, уйди, — сказала она.
— Что?
— Уйди в спальню. Пожалуйста.
Он посмотрел на нее, потом на Галину Петровну, развернулся и ушел. Дверь спальни захлопнулась с глухим стуком.
— Ты защищаешь его? — спросила мать.
— Я не защищаю. Я не хочу, чтобы ты провоцировала его.
— А что мне делать? Смотреть, как он издевается над тобой?
— Он не издевается. Он просто… сломлен.
— Сломлен? — Галина Петровна села на стул. — Аня, посмотри на себя. Ты сломлена. Ты потеряла ребенка. Ты потеряла здоровье. Ты потеряла год жизни. А он? Он ходит к психологу и надеется, что все образуется.
— Он ходит к психологу, потому что ты попросила.
— Я попросила? Я потребовала. Сказала: либо ты идешь к психологу, либо я пишу заявление в полицию.
— Ты не напишешь.
— Напишу. Если он еще раз поднимет на тебя руку.
— Не поднимет. Он боится.
— Он должен не бояться, а уважать. Уважать тебя и твое тело.
Анна молчала. Она знала, что мать права. Но что-то мешало ей согласиться. Что-то внутри, глубокая, первобытная привязанность к этому человеку, с которым она прожила семь лет. Семь лет, которые теперь казались сном.
Галина Петровна прожила у них три дня. Она готовила, убирала, заставляла Анну есть и пить витамины. Она ходила с ней на прогулки — медленные, короткие, по двору. Двор был серым, грязным, но осенние листья устилали землю золотым ковром. Анна смотрела на листья и думала о Соне. Соня любила бы желтый цвет. Соня собирала бы букеты из кленовых листьев. Сони нет.
На третий день мать уехала. На прощание она обняла Анну и прошептала:
— Ты сильная, дочка. Ты справишься. А если нет — приезжай ко мне. У меня всегда есть место для тебя.
— Спасибо, мама.
— И не прощай его. Никогда. Прощать таких нельзя.
Анна кивнула, но ничего не сказала. Она знала, что рано или поздно придется решать. Остаться или уйти. Простить или забыть. Но время шло, а ответа не было.
Дмитрий ходил к психологу два раза в неделю. Он возвращался молчаливым, задумчивым, иногда злым. Однажды он попытался заговорить с Анной о своих сеансах.
— Психолог сказал, что я должен выражать эмоции словами, а не кулаками, — сказал он, сидя на кухне.
— Хороший совет, — Анна пила чай, не глядя на него.
— Он сказал, что у меня детская травма. Отец. Мать. Я перенес модель поведения на нашу семью.
— Понятно.
— Я хочу исправиться. Я хочу стать лучше.
— Становись.
— Аня, посмотри на меня, — он повернул ее лицо к себе. Она вздрогнула от прикосновения. — Я люблю тебя. Я никогда больше не подниму на тебя руку.
— Ты уже поднял.
— И я буду жалеть об этом всю жизнь. Но я прошу тебя — дай мне шанс.
— Шанс? — она посмотрела на него. — Дмитрий, ты убил моего ребенка. Какой шанс я тебе могу дать?
— Ну, будет другой ребенок, — сказал он. И замер. Потому что понял, что сказал что-то не то.
Анна смотрела на него. Смотрела долго, пристально, как на чудовище. В ее глазах не было злости. Не было ненависти. Только пустота.
— Другой ребенок, — повторила она. — Другой. Вместо Сони.
— Я не то имел в виду.
— А что ты имел в виду? Что ребенка можно заменить? Как сломанный телефон? Как старую машину?
— Я хотел сказать, что у нас все впереди. Что мы еще сможем…
— Ничего мы не сможем, — она встала. — Ты убил Соню. И никакой другой ребенок не вернет ее. Даже если я рожу десятерых, Соня не воскреснет.
— Аня, я…
— Не надо, — она подняла руку. — Не надо оправданий. Я смотрю на тебя и не чувствую ничего. Ни любви, ни ненависти. Только тошноту. Физическую тошноту. Меня мутит от твоего вида.
Он побледнел. Губы задрожали.
— Ты… ты меня больше не любишь?
— Не знаю. Может быть, люблю. Может быть, нет. Но сейчас я чувствую только отвращение. Каждый раз, когда я вижу твое лицо, я вспоминаю ту ночь. Кровь. Холод. Твой крик: «Ребенок не мой».
— Я не говорил так.
— Говорил. Ты сказал: «Ты решила привязать меня деньгами? Или ребенок — не мой?» — она передразнила его. — Ты сказал это. Я запомнила каждое слово.
Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Он плакал. Снова. Сколько можно?
— Я не хотел, — прошептал он. — Я был пьян от злости. Я не верил, что ты беременна. Я думал, ты врешь, чтобы меня удержать.
— Я никогда тебе не врала.
— Я знаю. Теперь знаю.
— Поздно.
Анна вышла из кухни. Она зашла в спальню, закрыла дверь и села на кровать. В руках у нее была книга — старый роман, который она читала перед сном. Она открыла ее на странице семьдесят три. Там, между страниц, лежал ультразвуковой снимок. Маленький, черно-белый, с крошечным комочком, который был Соней. Восемь недель. Точка. Маленькая точка, которая могла бы стать человеком.
Она смотрела на снимок, и слезы капали на бумагу. Капля за каплей. Соня. Ее Соня. У которой были бы русые волосы и серые глаза. Которая смеялась бы, как папа. Которая плакала бы, как мама. Которой нет.
Она спрятала снимок обратно в книгу и убрала книгу в тумбочку. Не время. Еще не время. Она не готова прощаться. Может быть, никогда не будет готова.
Прошло еще две недели. Анна начала выходить из дома. Ненадолго — в магазин, в аптеку. Она не ходила на работу — больничный был продлен до двух месяцев. Начальник звонил, желал здоровья, обещал сохранить место. Она говорила: «Спасибо, я скоро вернусь», — и вешала трубку. Она не знала, вернется ли. Не знала, сможет ли снова сидеть в том кресле, подписывать бумаги, улыбаться клиентам. Все это казалось ненастоящим. Игрушкой. Другой жизнью.
Дмитрий пытался заботиться о ней. Он готовил завтраки, мыл посуду, убирал квартиру. Он купил ей новые тапочки, потому что старые порвались. Он принес из аптеки витамины и успокоительное, которое прописал врач. Он был внимательным, тихим, почти незаметным. Но Анна чувствовала его присутствие. Каждый вздох, каждый шаг. Ей хотелось крикнуть: «Отстань! Уйди! Оставь меня в покое!». Но она молчала. Потому что боялась одиночества. Боялась остаться одна в этой квартире, где все напоминало о Соне. Стол, об угол которого она ударилась. Пол, на котором лежала в крови. Стены, которые видели их любовь и их ненависть.
Однажды ночью она не спала. Сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела в окно. За окном была темень. Ни звезд, ни луны. Только редкие фонари, которые светили тускло, экономя электричество.
Дмитрий вышел из спальни. Он тоже не спал. Он стоял в дверях, смотрел на нее.
— Аня, — сказал он тихо. — Можно с тобой поговорить?
— Садись.
Он сел напротив. Посмотрел на ее чашку, на ее руки, на ее лицо.
— Я хочу сказать тебе кое-что, — начал он. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Имеешь право. Но я хочу, чтобы ты знала: я готов на все. Все, что ты скажешь.
— Все?
— Все. Я закодируюсь от алкоголя. Хотя я и так почти не пью.
— Ты пьешь. Каждый день. По бутылке пива.
— Я брошу. Продам мотоцикл. Он старый, но за него можно выручить тысяч тридцать.
— Зачем?
— Чтобы ты знала, что я готов жертвовать. Готов меняться. Готов стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.
— А если я не хочу, чтобы ты менялся? Если я хочу, чтобы ты просто ушел?
Он замер. Глаза наполнились слезами.
— Ты хочешь, чтобы я ушел?
— Я не знаю, чего я хочу, — она поставила чашку на стол. — Я хочу, чтобы вернулась Соня. Но это невозможно. Я хочу, чтобы та ночь не случалась. Но это тоже невозможно. Остальное — не важно.
— Я не могу вернуть Соню. Но я могу любить тебя. Всегда. До конца жизни.
— Любить? — она горько усмехнулась. — Ты не знаешь, что такое любовь. Любовь — это когда ты готов умереть за другого. А ты готов убить.
— Я не убивал.
— Ты убил. Твоими руками. Твоим ударом.
Он встал, подошел к ней, упал на колени. Прямо на кухонный линолеум, холодный, грязный.
— Аня, умоляю, — он схватил ее руки. — Прости меня. Я буду носить тебя на руках. Я буду молиться на тебя. Я буду делать все, что ты скажешь. Только не уходи. Только не бросай меня.
Она смотрела на него сверху вниз. На его лысеющую голову, на его мокрые щеки, на его дрожащие губы. Он был жалким. Он был несчастным. Он был чудовищем. И он был человеком, которого она когда-то любила.
— Встань, — сказала она.
— Ты прощаешь?
— Я не знаю, прощаю ли. Но встань. Не надо унижаться.
Он встал. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на нее с надеждой.
— Что мне сделать? Скажи. Я все сделаю.
— Ничего не делай, — она взяла чашку, допила чай. — Просто дай мне время. Я не могу сейчас решать. Я не могу думать.
— Сколько времени?
— Не знаю. Месяц. Год. Десять лет.
— Я буду ждать. Сколько нужно.
— Хорошо.
Она встала, прошла мимо него. Он хотел обнять ее, но она отстранилась.
— Не трогай меня, — сказала она. — Не сейчас.
— Прости.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать. Сердце колотилось. Руки дрожали. Она не знала, правильно ли поступила. Может быть, надо было сказать: «Уходи». Может быть, надо было собрать вещи и уехать к матери. Но что-то держало ее здесь. Страх? Привычка? Или остатки любви, которые не выжгло огнем той ночи?
Она легла, укрылась одеялом. За стеной слышались шаги. Дмитрий ходил по квартире, не находя себе места. Потом щелкнула зажигалка. Он курил. На кухне. Там, где она только что пила чай. Она хотела выйти и сказать: «Не кури», — но не вышла. Ей было все равно. Пусть курит. Пусть делает что хочет. Она слишком устала, чтобы контролировать его.
Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. Перед глазами стояло лицо Сони. То, которого она никогда не видела. Маленькое, с пухлыми щечками, с пустыми глазницами. Соня не родилась, но она была. Была и ушла. Навсегда.
Анна включила ночник. Выдвинула тумбочку, достала книгу, открыла на странице семьдесят три. Ультразвуковой снимок. Маленький комочек. Соня.
Она долго смотрела на него. Потом медленно, аккуратно, начала рвать. Бумага была плотной, не хотела рваться. Она надорвала край, потом еще, потом еще. Снимок распался на четыре части. Потом на восемь. Потом на мелкие кусочки, которые посыпались на пол, как снег.
Она смотрела на обрывки и не плакала. Слез не было. Только пустота. Огромная, бесконечная пустота, которая заполнила все внутри.
Звук разрываемой бумаги — резкий, хрустящий — эхом разнесся по спальне. Ей показалось, что она слышит, как кричит Соня. Как зовет ее. Но это был только звук. Бумага. Ничего больше.
Она убрала обрывки в тумбочку. Не выбросила. Просто убрала. Потому что не могла выбросить. Потому что это все, что осталось от Сони. Бумага. И память.
Она встала, подошла к окну. За окном начало светать. Серое, осеннее утро. Двор, панельные дома, грязная детская площадка. И фигура у мусорных баков. Дмитрий. Он стоял, сгорбившись, и смотрел на баки. В руках у него был пакет с мусором. Он вынес его, но не выбросил. Просто стоял и смотрел. Может быть, думал о чем-то. Может быть, вспоминал. Может быть, плакал.
Анна смотрела на него. На этого человека, который был ее мужем. Который убил ее ребенка. Который теперь стоял у мусорных баков и не знал, как жить дальше. Как и она.
— Простить — не значит забыть, — прошептала она. — А я не забуду никогда.
Она отошла от окна, легла в кровать и закрыла глаза. Дмитрий вернется. Зайдет в квартиру, разуется, пройдет на кухню. Поставит чайник. Сядет ждать, пока она проснется. А она не знала, проснется ли. Не знала, останется ли. Не знала, сможет ли смотреть на него без тошноты.
Она знала только одно: Сони нет. И ничего не вернет ее. Ни молитвы, ни слезы, ни обещания. Ничего.
За окном вставало солнце. Холодное, осеннее, равнодушное. Анна открыла глаза и посмотрела в потолок. Трещина. Старая люстра. Побелка, которая осыпалась.
— Соня, — прошептала она. — Я люблю тебя. Всегда.
И закрыла глаза.
Дмитрий все еще стоял у баков. Он не знал, что она смотрела на него. Не знал, что снимок разорван. Не знал, что она только что попрощалась с дочерью. Он думал о своем. О том, как жить дальше. О том, как вернуть жену. О том, что никогда не сможет вернуть Соню.
Он выбросил пакет в бак, повернулся и пошел к подъезду. В кармане зазвонил телефон. Мать Анны. Галина Петровна. Он сбросил звонок. Не сейчас. Потом.
Он поднялся на лифте, открыл дверь ключом. В квартире было тихо. Он снял обувь, прошел на кухню. Чайник еще был теплый. Он налил себе чаю, сел на стул. Тот самый стул, на котором сидела Анна. Он обвел взглядом кухню. Стол, угол которого был виноват в смерти Сони. Он провел пальцем по острому краю. Дерево. Обычное дерево. Но именно оно вошло в живот Анны. Именно оно оборвало маленькую жизнь.
Он заплакал. Тихо, без звука. Плечи тряслись, слезы капали в чашку. Он не вытирал их. Пусть.
— Прости, Соня, — прошептал он. — Прости меня, папу.
Никто не ответил. Только кукушка на часах дернулась, но не закуковала. Сломана.
В спальне скрипнула кровать. Анна проснулась. Или не спала. Дмитрий замер, прислушиваясь. Дверь спальни не открылась. Она осталась внутри. Одна. С ним. В одной квартире. В разных мирах.
Он допил чай, поставил чашку в раковину, вытер руки о штаны. Потом прошел в прихожую, надел куртку и вышел. Куда? Не важно. Лишь бы не сидеть в этой квартире, где каждый угол напоминал о его вине.
Он шел по улице, не разбирая дороги. Мимо панельных домов, мимо детских площадок, мимо остановок, на которых люди ждали автобусы. Никто не знал, кто он. Никто не знал, что он сделал. Только он. И она. И Соня, которая теперь на небесах, если они существуют.
Он зашел в парк. Сегодня был будний день, и в парке было пусто. Скамейки, голые деревья, лужи. Он сел на скамейку, достал сигареты. Закурил. Дым уходил в небо, таял, исчезал. Как Соня. Как их счастье. Как любовь, которую он убил собственными руками.
— Я чудовище, — сказал он вслух. — Я хуже отца. Отец бил мать, но не убил никого. А я убил. Я убил своего ребенка.
Ветер трепал его волосы. Он не чувствовал холода. Внутри была пустота. Такая же, как у Анны. Такая же, как у Сони, которой больше нет.
Он просидел в парке до обеда. Потом встал, пошел обратно. По пути купил цветов. Красных роз. Она любила красные розы. Он давно не дарил их. Слишком дорого. Теперь было все равно. Пусть дорого. Пусть любые деньги. Лишь бы она простила. Лишь бы осталась.
Он поднялся в квартиру. Открыл дверь. В прихожей стояли ее ботинки. Она никуда не ушла. Он выдохнул. Положил ключи на полку, прошел на кухню. Поставил розы в вазу. В ту самую, которую она купила на рынке. Дешевую, с трещиной. Он налил воды, поставил цветы на стол.
— Аня, — позвал он. — Я принес цветы.
Тишина.
— Аня?
Он подошел к спальне. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Кровать была пуста. Она лежала? Она ушла? Он открыл дверь шире. На кровати лежал ее халат. На тумбочке — книга, открытая на странице семьдесят три. И обрывки бумаги.
Он понял. Все понял.
Он сел на кровать, взял в руки обрывки. Снимок. Она разорвала снимок. Соню. Она попрощалась. Или нет. Он не знал. Он не знал ничего.
Он сложил обрывки в конверт, который нашел в тумбочке. Спрятал конверт в карман. Потом вышел в коридор. Ботинки стояли на месте. Значит, она никуда не ушла. Она здесь. Просто спряталась. В ванной? На балконе? Он обошел всю квартиру. Никого.
Он вернулся на кухню. И увидел ее. Она сидела за столом, смотрела на розы. Она не плакала. Не улыбалась. Просто смотрела.
— Ты здесь, — сказал он.
— Я всегда здесь, — ответила она. — Куда мне идти?
— Я боялся, что ты ушла.
— Нет. Я не ушла. Пока.
— Что значит «пока»?
— Это значит, что я не знаю, останусь ли. Я не знаю, смогу ли жить с тобой. С тем, что ты сделал.
— Я буду ждать.
— Знаю, — она взяла розу, понюхала. — Спасибо за цветы.
— Пожалуйста.
Они замолчали. Долго. Очень долго. Часы тикали. Тик-так. Тик-так. Кукушка не куковала. Сломана. Как они. Как их семья. Как Соня.
Анна встала, взяла вазу с розами и поставила на подоконник. Свет падал на лепестки, и они казались кровавыми.
— Я никогда не прощу тебя, — сказала она. — Никогда.
— Я знаю.
— Но я не знаю, смогу ли уйти.
— Я тоже не знаю.
Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В его серые, заплаканные, несчастные глаза. Она не чувствовала ненависти. Не чувствовала любви. Только пустоту.
— Может быть, время что-то изменит, — сказала она. — А может быть, нет.
— Я готов ждать, сколько нужно.
— Десять лет?
— Десять. Двадцать. Все жизнь.
Она усмехнулась. Горько, надорвано.
— Ты не сможешь. Ты сорвешься. Ты ударишь снова.
— Нет. Никогда.
— Ты уже так говорил. Перед свадьбой. Ты обещал любить и беречь. И что в итоге?
Он опустил голову. Слова застряли в горле. Он не мог оправдаться. Не мог объяснить. Не мог вернуть.
Анна подошла к окну. Посмотрела на двор. Дети играли в песочнице. Маленькие, смешные, живые. У нее могла быть такая. Могла. Но нет.
— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она. — Соня была девочкой. Я назвала ее Софьей. Она была бы похожа на нас. Русые волосы, серые глаза. Она улыбалась бы, как ты. Плакала бы, как я. Но она никогда не улыбнется. Никогда не заплачет. Потому что ты убил ее.
— Аня…
— Молчи. Я не закончила. — Она повернулась к нему. — Я не знаю, смогу ли жить с этим. С тобой. С собой. Но я знаю, что никогда не забуду. И ты не забывай. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду помни: у тебя была дочь. И ты убил ее.
Он стоял, не двигаясь. Слезы текли по щекам. Он не вытирал их. Не мог.
— Помни, — повторила она. — Всегда.
Она вышла из кухни. Он слышал, как она прошла в спальню, закрыла дверь. Как щелкнул замок. Как потом наступила тишина.
Он остался один. В кухне. С розами. С часами. С памятью.
Он сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В голове крутились слова: «Ты убил ее». «Ты убил ее». «Ты убил ее».
Он знал. Знал с той ночи. Знал, когда увидел кровь. Знал, когда услышал крик скорой. Знал, когда врач вышел и покачал головой. Он знал. И будет знать всегда.
За окном солнце поднялось выше. День начинался. Обычный день в промышленном городе. Люди шли на работу, дети в школу, старушки в магазин. Никто не знал, что в одной из панельных девятиэтажек живут двое, которые потеряли все. Ребенка. Друг друга. Себя.
Анна сидела на кровати в спальне. Она слышала, как Дмитрий плачет на кухне. Она не жалела его. Не могла. Внутри была только пустота и тихий голос, который шептал: «Живи дальше. Дыши. Пей. Ешь. Живи».
Она не знала, зачем. Не знала, для кого. Но она дышала. Глубоко, тяжело, со всхлипами. Дышала, потому что сердце билось. Потому что легкие работали. Потому что тело не спрашивало разрешения.
Она легла, укрылась одеялом. Закрыла глаза. В темноте она увидела Соню. Маленькую, светлую, с крыльями за спиной. Соня улыбалась и махала рукой.
— Прощай, доченька, — прошептала Анна. — Прощай.
Соня исчезла. Осталась только тьма. И тишина. И звук капельницы, который давно стих. И запах роз, который доносился с кухни.
Анна открыла глаза. Посмотрела в потолок. Трещина. Люстра. Побелка.
Она не знала, останется ли здесь завтра. Не знала, проснется ли рядом с ним. Не знала, сможет ли когда-нибудь сказать: «Я тебя прощаю».
Она знала только одно: простить — не значит забыть. А она не забудет никогда.
Никогда.
Конец!
Первая часть здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)