— Ты что, ревнуешь меня к моей же зарплате? — усмехнулась Анна, не понимая, что через месяц она будет молить Бога, чтобы этот разговор никогда не состоялся.
— Я не ревную, — Дмитрий даже не поднял головы от тарелки. Он просто продолжал методично пережевывать картофельное пюре, которое она так старательно готовила весь вечер. — Я просто уточняю. Сколько ты теперь получаешь?
— Сорок пять, — Анна произнесла это с гордостью, но тут же почувствовала, как в груди что-то сжалось. Ей показалось, что она сказала что-то постыдное. Сорок пять тысяч. В два раза больше, чем он. Раньше он получал двадцать пять, она — двадцать два. Разница была незаметна, они были на равных. Теперь пропасть.
— Сорок пять, — повторил он медленно, словно пробуя цифры на вкус. — Руководитель отдела. Поздравляю.
— Ты не выглядишь счастливым, — она отодвинула стул и села напротив. Белая блузка, которую она специально надела сегодня, чтобы отметить повышение, казалась слишком официальной для этой кухни. Старые обои в цветочек. Газовая плита, на которой одна конфорка всегда шипела громче других. Холодильник, который морозил так, что продукты превращались в лед, если стояли слишком близко к стенке. Их кухня. Их маленькая, тесная кухня в панельной девятиэтажке, за окном которой простирался спальный район какого-то промышленного города, названия которого даже не все местные помнили правильно.
— Я счастлив, — Дмитрий наконец поднял глаза. Серые, с красными прожилками после тяжелой смены. Он слесарь на заводе имени Орджоникидзе. Завод выпускает какие-то детали для сельхозтехники, но в последнее время заказов стало меньше, зарплаты упали, а его начальник цеха, дядька с вечно опухшим лицом, все норовил урезать премию. — Я просто думаю. Сорок пять. Ты раньше получала двадцать два.
— Это было три года назад. Я училась, помнишь? Ходила на курсы по управлению персоналом по вечерам. Ты тогда говорил, что это пустая трата времени.
— Я не говорил, что пустая.
— Ты сказал: «Бабе нечего делать в начальниках». Помнишь? Мы сидели на том диване, который ты притащил с помойки, и ты сказал это.
Дмитрий поморщился. Он помнил. Он всегда помнил свои слова, но признавать их не собирался. Внутри него сейчас поднималось что-то черное и липкое, напоминающее то чувство, которое он испытывал в детстве, когда отец, пьяный в стельку, валялся в прихожей, а мать, маленькая и злая, перешагивала через него и говорила: «Подними, кормилец, поднимись на свои три копейки». Дмитрий тогда был мальчишкой, и ему казалось, что мать ненавидит отца за то, что он мало зарабатывает. Теперь он сам стал этим отцом. Только пил он реже. Пока реже.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я пошел в душ. Смена была тяжелая. Три станка перебрали.
— Дима, — Анна встала и подошла к нему. Она была на голову ниже, худенькая, с русыми волосами, которые она всегда собирала в пучок на работе, но дома распускала. Сейчас они лежали на плечах мягкими волнами. — Мы же семья. Радуйся за меня. Пожалуйста.
— Я радуюсь, — он чмокнул ее в макушку и вышел. В коридоре он на секунду задержался, посмотрел на свои руки. Большие, мозолистые, с вечно черными ногтями, которые не отмывались даже хлоркой. Анна в последнее время стала просить его мыть руки специальным скрабом. Раньше не просила. Раньше она сама ходила с такими же черными полосками под ногтями, когда работала на складе. Теперь она руководитель. Теперь у нее белые воротнички и кожаная папка для документов, которую он подарил ей на годовщину, но она так и не пользовалась, потому что папка была дешевая и быстро облезла.
Он зашел в ванную, включил воду. Вода текла ржавая первые минуты, потом становилась чище. Дом был старый, трубы меняли в прошлом году, но все равно вода пахла железом. Дмитрий разделся, посмотрел на себя в зеркало. Тридцать два года. Лысеющая голова, которую он бреет под ноль каждую неделю. Квадратная челюсть, всегда покрытая щетиной, потому что бриться каждый день он считал делом для офисного планктона. Грудь в татуировках — дешевых, сделанных в подвале у знакомого татуировщика, который потом умер от цирроза. На правом плече — надпись «Спаси и сохрани». На левом — череп с костями. Ему тогда было двадцать, он хотел казаться крутым. Сейчас он просто усталый мужик, у которого жена получает больше него.
Он залез под душ. Горячая вода обожгла спину. Дмитрий закрыл глаза и подумал о том, что сказала бы его мать, если бы узнала. Мать умерла пять лет назад от рака. Она всю жизнь проработала уборщицей в школе, получала копейки, но всегда считала себя главной в доме, потому что отец пропивал все до последней рубашки. «Мужчина должен добывать, — говорила она маленькому Диме, когда гладила его рубашки в клетку. — А баба — хранить очаг. Если баба начинает добывать, мужчина превращается в тряпку». Дмитрий не хотел быть тряпкой. Но он уже чувствовал, как становится ею. Каждый раз, когда Анна приносила домой дорогой сыр или фрукты не в сезон, он думал: «На мои деньги она бы это не купила». Каждый раз, когда она предлагала оплатить его лечение у зубного, он злился. Каждый раз, когда она говорила: «Дима, не бери в долг у Сергея, я дам тебе», — он хотел разбить что-нибудь.
Анна тем временем осталась на кухне. Она убрала тарелки, выключила свет и села на подоконник. За окном был двор. Серые панельные дома, такие же, как их, выстроились в несколько рядов. Между ними — грязная детская площадка с ржавыми качелями и сломанной горкой. У подъезда стояла компания подростков, они пили пиво из горла и громко матерились, не обращая внимания на старушку, которая выгуливала маленькую собачку. Город пах газом. Здесь всегда пахло газом, потому где-то рядом была ТЭЦ, и ветер приносил этот сладковатый запах, смешанный с гарью.
Анна положила руку на живот. Там, внутри, жил маленький комочек. Семь недель. Она узнала об этом три дня назад, когда сдала анализы в платной клинике, потому что в женской консультации была очередь на три недели вперед. Тест показал положительно. Врач — молодая женщина с усталыми глазами — сказала: «Поздравляю, у вас будет малыш. Только поберегите себя, никаких стрессов». Анна тогда вышла из клиники и заплакала прямо на улице, прямо посреди этой серой, грязной, пропахшей газом улицы. Она плакала от счастья. Ей было двадцать девять, они пытались завести ребенка три года, уже думали, что бесплодны, уже собирались к репродуктологу, и вот — чудо.
Она хотела сказать Дмитрию сегодня. Но что-то остановило ее. Его реакция на повышение была слишком холодной, слишком напряженной. Он не сказал ни одного теплого слова, не обнял, не поцеловал. Просто спросил про зарплату и ушел в душ. А она хотела услышать: «Я горжусь тобой, Аня». Или хотя бы: «Молодец». Ничего. Только: «Сорок пять. Поздравляю».
Анна вспомнила, как они познакомились. Это было в кафе на вокзале. Она только что приехала из деревни, поступила в местный техникум, была испуганной и наивной. Он подошел, заказал ей чай и сказал: «Ты очень красивая». Ей тогда показалось, что он — принц. Работает на заводе, зарабатывает нормально, живет в отдельной квартире (да, квартира была его, он получил ее от бабушки, которая умерла за год до их знакомства). Она согласилась встречаться, потом переехала к нему, потом они поженились. Свадьба была скромная: загс, ресторан на двенадцать человек, платье, которое она сшила сама. Он подарил ей кольцо с маленьким камушком, которое она носила не снимая. Потом они хотели купить машину, но что-то пошло не так. Потом хотели сделать ремонт, но денег не хватило. Потом хотели ребенка, но не получалось.
И вот теперь она беременна, и теперь она зарабатывает больше него. Два события, которые должны были стать счастьем, почему-то принесли с собой тревогу.
Из ванной донесся звук закрывшейся двери. Дмитрий вышел в одних семейных трусах, вытер голову полотенцем и молча прошел в спальню. Анна услышала, как скрипнула кровать. Он лег на свой край — левый, ближе к стене. Всегда спал на левом краю, чтобы в случае чего встать и проверить замок на двери. Он был мнительным, Димка. Всегда проверял, закрыта ли дверь, выключен ли газ, не течет ли кран.
Анна подождала еще пять минут, потом выключила свет на кухне и пошла в спальню. Дмитрий лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок.
— Дима, ты спишь?
— Нет.
Она легла рядом, положила голову ему на плечо. Он не обнял ее в ответ. Просто лежал, как бревно, и смотрел в побеленный потолок, на котором давно пора было сделать ремонт, потому что краска пошла пузырями и кое-где отваливалась кусками.
— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она тихо. — Это не изменит наших отношений. Я все так же люблю тебя. Моя зарплата — это наша зарплата. Мы семья.
— Угу.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Тогда почему ты злишься?
— Я не злюсь, — он резко повернулся на бок, к стене. — Я устал. Спокойной ночи.
Анна осталась лежать на спине, глядя в тот же потолок. По щеке скатилась слеза. Она быстро вытерла ее, чтобы он не заметил. Нельзя показывать слабость. Она теперь руководитель. Она должна быть сильной. Сильной и беременной. И очень, очень одинокой.
Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но мысли лезли в голову. Она вспомнила свой первый рабочий день на новой должности. Сегодня. Утро. Она надела свой лучший костюм — серую юбку и пиджак, купленные на распродаже в стоковом магазине. Пришла в офис за двадцать минут до начала, чтобы никто не увидел, как она волнуется. Офис находился в бизнес-центре на окраине города. Трехэтажное здание с тонированными стеклами, охраной на входе и вечно занятым лифтом, в котором пахло сигаретами. Она поднялась на третий этаж, зашла в отдел. Ее отдел. Двенадцать человек. В основном женщины. Мужчины — только двое, оба системные администраторы, вечно сидящие в своей каморке и пьющие растворимый кофе.
Она села в кресло, которое раньше принадлежало ее начальнику — толстому дядьке с фамилией Вахрушев, который ушел на повышение в головной офис. Кресло было огромным, кожаным, с подлокотниками, которые регулировались. Анна чувствовала себя в нем маленькой девочкой, которую посадили за парту для старшеклассников. Она открыла ноутбук, зашла в почту. Сорок три непрочитанных письма. Коллеги писали с вопросами, просьбами, жалобами. Зам начальника — тетка лет пятидесяти с вечно недовольным лицом — написала: «Анна, вы не забыли, что сегодня в десять планерка у генерального?» Анна забыла. Она в панике открыла ежедневник, нашла нужную страницу. Генеральный директор — мужчина лет шестидесяти, которого все боялись как огня — вызывал всех новых руководителей на беседу. Это была традиция. Он задавал три вопроса: «Почему вы?», «Что вы можете?», «Почему я не ошибся?».
Анна пришла на планерку за пять минут до начала. Генеральный уже сидел в кресле, листал какие-то бумаги. Он поднял глаза, посмотрел на нее поверх очков. Взгляд был тяжелым, цепким.
— Садись, Анна, — сказал он, кивнув на стул. — Рассказывай.
Она села. Коленки тряслись под столом, но она держала лицо. Она рассказала про свой опыт, про курсы, про то, что знает всех сотрудников отдела как облупленных, потому что работала с ними бок о бок три года. Генеральный слушал молча, потом задал свои вопросы. «Почему вы?» — «Потому что я лучше всех знаю процессы». «Что вы можете?» — «Я могу увеличить продажи на двадцать процентов за полгода». «Почему я не ошибся?» — «Потому что вы меня выбрали, и я вас не подведу».
Он улыбнулся. Впервые за все время. Улыбка была кривой, но доброй.
— Ладно, — сказал он. — Работай. Но помни: ты теперь не просто девочка Аня. Ты лицо компании. Сотрудники будут смотреть на тебя. Не опозорься.
Она вышла из кабинета с мокрыми ладонями и бешено колотящимся сердцем. В коридоре ее встретила та самая тетка из отдела — Зинаида Петровна.
— Ну что? — спросила она с подозрением.
— Нормально, — ответила Анна. — Все хорошо.
— Дай бог, — Зинаида Петровна скрестила руки на груди. — Только вы, Анна, не думайте, что теперь вам все можно. Мы тут работаем давно, порядки знаем. Вы молодая еще, горячая. А мы опытные.
— Я поняла, — сказала Анна и пошла к себе в кабинет. Закрыв дверь, она прислонилась к стене и выдохнула. Беременность давала о себе знать — тошнило с утра, но она терпела, пила воду с лимоном и жевала сухарики. Никто не должен знать. Не сейчас. Сначала она закрепится на должности, покажет результаты, а потом объявит. А Дмитрию скажет сегодня. Он обрадуется. Ребенок — это то, что их объединит. Ребенок — это общее. Не важно, кто сколько зарабатывает, если у них есть малыш.
Ошиблась.
Он не обрадовался. Он даже не дал ей шанса сказать. Сначала повышение, потом — молчание, потом — этот ледяной вечер.
Анна перевернулась на другой бок. Дмитрий уже посапывал, но сон его был беспокойным. Он метался, что-то бормотал во сне. Однажды он проснулся в холодном поту и закричал: «Мама, не надо!», потом снова уснул, как ни в чем не бывало. Анна тогда испугалась, но не стала его будить. Она знала, что ему снятся кошмары про отца. Дмитрий рассказывал, что однажды отец в пьяном угаре ударил мать кочергой. Ей зашили голову, и она после этого три месяца ходила в платке. Дмитрию тогда было семь. Он спрятался в шкафу и сидел там, пока отец не уснул. С тех пор он ненавидел пьяных и боялся, что сам станет таким же.
Анна погладила его по спине. Широкая, мускулистая спина. Рабочая спина. Он таскал на себе детали по цеху, сгибался под тяжестью железа, а потом приходил домой и падал на диван. Раньше она жалела его, делала массаж, грела ужин. Теперь у нее не было времени. Она приходила позже, иногда задерживалась до восьми. Дмитрий молча ел разогретые котлеты и смотрел телевизор. Они перестали разговаривать. Не то чтобы совсем, но их диалоги свелись к бытовым фразам: «Хлеб купи», «Деньги на карту перевела», «Выключи свет». Это пугало Анну. Она чувствовала, как между ними вырастает стена, и каждый день стена становится выше.
На следующее утро Дмитрий ушел на работу раньше обычного. Анна проснулась от того, что хлопнула дверь. Она посмотрела на часы — половина седьмого. Он никогда не уходил в половине седьмого, его смена начиналась в восемь, а дорога от дома до завода занимала двадцать минут на автобусе. Значит, он специально встал рано, чтобы не завтракать с ней. Чтобы не разговаривать.
Анна села на кровати, обхватила колени руками. Утренняя тошнота накатила внезапно, она еле добежала до ванной. Ее вырвало желчью, потом просто сухие спазмы. Она стояла на коленях перед унитазом и плакала. Плакала от отчаяния, от страха, от гормонов. Ей хотелось, чтобы Дмитрий был рядом, погладил по голове, сказал: «Все пройдет, малыш». Но его не было. Он ушел. Потому что боится ее зарплаты больше, чем ее самой.
Она вытерла лицо, почистила зубы и пошла собираться на работу. Костюм, пучок, туфли на низком каблуке — беременность не позволяла шпильки. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и кругами под глазами. Она попыталась накраситься, но руки дрожали. Тушь легла криво, пришлось все смывать и начинать заново. В итоге она вышла из дома в половине восьмого, без макияжа, в старых джинсах и свитере. Сегодня можно. Сегодня пятница, и в пятницу дресс-код свободный.
Она села в свою машину — старенькую «Ладу Гранту», купленную в кредит два года назад. Машина чихала при запуске, но ехала. Дмитрий ненавидел эту машину. Он хотел «Шкоду» или «Фольксваген», но у них не было денег, а она взяла кредит на «Ладу», потому что устала ездить на автобусе. Он тогда сказал: «Ты могла бы спросить меня». Она ответила: «Я спросила, ты сказал, что не хочешь брать кредит». Он замолчал на три дня. Три дня они не разговаривали. Потом помирились, но осадок остался.
Анна выехала со двора. Улицы города были пусты в этот час. Только редкие машины и собаки, которые копались в мусорных баках. Газовый запах чувствовался особенно сильно по утрам, когда ветер дул со стороны ТЭЦ. Она закрыла окно, включила печку. Из динамиков заиграло радио. Какая-то попса про любовь. Она выключила радио. Не хотелось слушать про любовь, когда ее собственная любовь рассыпалась на глазах.
В офисе она была первой. Открыла дверь своим ключом, прошла в кабинет, включила компьютер. Пока он грузился, она налила себе воды из кулера и выпила таблетку от тошноты, которую прописал врач. Таблетка была горькой, она запила ее еще одним стаканом воды. Потом открыла ежедневник и начала планировать день. В десять — совещание с отделом продаж. В двенадцать — встреча с клиентом из другого города (он приезжал на переговоры). В три — планерка у генерального. Вечером — отчеты.
Работа отвлекала. Когда Анна погружалась в цифры, в графики, в планы, она забывала про Дмитрия, про его холодное лицо, про вчерашний вечер. Она чувствовала себя нужной, важной. Ее сотрудники слушались, клиенты уважали. На совещании она предложила новую систему мотивации для менеджеров, и все закивали. Даже Зинаида Петровна скрепя сердце согласилась. «Анна Владимировна, вы правы, — сказала она. — Надо менять подход». Анна улыбнулась. Впервые за день.
В обед она зашла в столовую. Там пахло дешевым супом и жареной картошкой. Она взяла салат и чай, села за столик в углу. К ней подсела Лена — ее подруга и коллега, с которой они работали вместе еще на складе.
— Ну как ты? — спросила Лена, жуя бутерброд. — Димка твой как?
— Нормально, — соврала Анна.
— Ага, вижу, как «нормально». Ты бледная как смерть. Что случилось?
— Ничего. Просто устала.
— Аня, я знаю тебя десять лет. Не ври.
Анна посмотрела на Лену. Та была круглолицей, с добрыми глазами и вечно растрепанными волосами. Она одна из всех знала про беременность. Анна рассказала ей вчера по телефону, после того как Дмитрий уснул.
— Он не обрадовался повышению, — сказала Анна тихо. — Вообще.
— Чего? — Лена поперхнулась чаем. — Ты шутишь? Ты столько работала, столько училась, ты это заслужила. А он?
— Он спросил про зарплату. И замолчал.
— Дурак, — Лена отрезала кусок бутерброда. — Прости, конечно, но дурак. Муж должен радоваться успехам жены.
— Он боится, что я стану главной.
— А ты станешь?
— Нет. Я не хочу быть главной. Я хочу быть равной.
— Так не бывает, — Лена вздохнула. — В семье всегда кто-то главный. Либо ты, либо он. Если ты зарабатываешь больше, ты автоматически становишься главной. Мужчины этого не выносят.
— А что мне делать?
— Не знаю. Родишь ребенка, он переключится. Дети объединяют.
Анна промолчала. Она не стала говорить, что боится сказать о беременности. Что Дмитрий может отреагировать так же холодно, как на повышение. Что она вообще больше ничего не понимает в этом человеке, с которым прожила семь лет.
Вечером она позвонила Дмитрию, чтобы спросить, не хочет ли он встретить ее с работы и вместе заехать в магазин. Он не взял трубку. Она позвонила еще раз — сбросил. На третий раз ответил.
— Что? — спросил он грубо.
— Я хотела спросить, не хочешь ли…
— Я занят. С ребятами в гараже. Приеду поздно.
— Дима, мы не договорили вчера. Я хочу…
— Аня, не сейчас. Пока.
Он повесил трубку. Анна посмотрела на телефон. На экране застыло фото Дмитрия — он улыбается, обнимает ее на пляже в Анапе. Три года назад. Они были счастливы тогда. У них не было денег, но они были счастливы. Что случилось? Деньги или время?
Она решила поехать в гараж. Не для того, чтобы устраивать скандал, а чтобы увидеть его, поговорить. Гараж находился в промзоне, рядом с заводом. Туда вела разбитая дорога с ямами, в которых всегда стояла вода. Анна припарковалась у ворот, вышла из машины. Пахло бензином, железом и еще чем-то химическим. Гаражи были старые, еще советские, с ржавыми воротами и облупившейся краской.
Она подошла к нужному гаражу. Дверь была приоткрыта, внутри горел свет. Она услышала голоса. Дмитрий, Сергей и Коля. Сергей работал с Димой на заводе, был его лучшим другом с детства. Коля — их общий знакомый, который держал автомастерскую. Они часто собирались здесь по пятницам, пили пиво, чинили машины, разговаривали о жизни.
Анна замерла у входа. Она хотела войти, но голос Сергея остановил ее.
— Слушай, Димон, — сказал Сергей. — Правда, что твоя теперь начальница?
— Правда, — ответил Дмитрий. Голос его был глухим, безжизненным.
— И сколько же она получает?
— Сорок пять.
— Ни хрена себе! — это Коля. — Твоя баба сорок пять получает? А ты?
— Двадцать пять.
— Ну, Димон, ты теперь домохозяйка, — заржал Сергей. — Скоро она тебе деньги на пиво будет выдавать.
— Заткнись, — сказал Дмитрий.
— А чего ты обижаешься? Это правда. Ты мужик или кто? Твоя баба больше тебя зарабатывает. Она теперь большая шишка. А ты так, шестерка на заводе.
— Я сказал, заткнись.
— А что сделаешь? Ударишь? Давай. Ты всегда был слабаком, Димон. Как твой отец.
Тишина. Анна затаила дыхание. Она знала, что Дмитрий терпеть не мог, когда сравнивали с отцом. Это было больнее любого удара.
— Не смей про отца, — голос Дмитрия дрожал.
— А что? Правда глаза колет? Твой отец был алкашом, мать его содержала. Ты теперь такой же. Только пить начал меньше. Пока.
— Пошли вон, — сказал Дмитрий. — Оба.
— Ладно, ладно, — примирительно сказал Коля. — Серега, кончай. Человеку и так хреново.
— А мне плевать, — Сергей повысил голос. — Я правду говорю. Слышал я, как твоя баба тебя по телефону строила. «Дима, сделай то, Дима, купи это». Ты подкаблучник, Димон. И она тебя скоро бросит, как только найдет кого-то с баблом. Такие, как она, всегда бросают.
— Пошли. Вон, — Дмитрий встал. Анна услышала, как скрипнул стул.
— А вот и не пойду. Ты мне еще за прошлый раз должен. За ремонт.
— Я отдам.
— Когда? Когда твоя баба даст тебе на карманные расходы? Ха-ха-ха.
Анна не выдержала. Она толкнула дверь и вошла в гараж. Все трое обернулись. Сергей сидел на ящике с инструментами, в руке — бутылка пива. Коля стоял у верстака, перебирал какие-то детали. Дмитрий застыл посреди гаража с побелевшим лицом.
— Аня? — сказал он. — Ты что здесь?
— Я приехала поговорить, — она старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — Но, кажется, вы уже поговорили без меня.
Сергей усмехнулся. Он был высоким, рыжим, с наглыми глазами. Он посмотрел на Анну сверху вниз и сплюнул на пол.
— О, начальница пожаловала, — сказал он. — Здрасьте, Анна Владимировна. Извините, что в гараже не прибрано. Не ожидали гостей из высшего общества.
— Сергей, заткнись, — сказал Дмитрий.
— А что я такого сказал? Я правду говорю. Твоя жена — начальник, ты — слесарь. Кто в доме хозяин? Вот и поговорим.
— Я сказал, заткнись, — Дмитрий шагнул к Сергею. Анна видела, как его руки сжались в кулаки. Белые костяшки.
— Дим, не надо, — сказал Коля.
— Нет, пусть, — Сергей встал. Он был выше и шире Дмитрия. — Пусть покажет, кто тут мужик. Давай, Димон. Ударь меня. Как твой отец бил мать. Или ты только на бабах кулаки тренируешь?
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она посмотрела на Дмитрия. В его глазах была такая боль, что ей стало страшно. Не за себя. За него.
— Дима, поехали домой, — сказала она тихо. — Пожалуйста.
— Да, Димон, поезжай домой, — усмехнулся Сергей. — Хозяйка зовет.
Дмитрий стоял неподвижно. Его трясло. Он смотрел на Сергея, потом на Анну, потом снова на Сергея. Внутри него боролись две силы — ярость и стыд. Ярость требовала ударить, доказать, что он мужик. Стыд приказывал уйти, потому что он знал — если ударит, то превратится в отца.
— Поехали, — сказал он наконец. Голос его сел. Он прошел мимо Сергея, даже не взглянув на него, и вышел из гаража.
Анна пошла за ним. Сзади раздался голос Сергея:
— Скатертью дорога, подкаблучник! Передавай привет мамочке!
Дмитрий не обернулся. Он сел в машину, на пассажирское сиденье, закрыл глаза. Анна села за руль, завела двигатель. Машина чихнула и завелась. Они выехали из промзоны на главную дорогу.
Минуту ехали молча. Потом Дмитрий открыл глаза и сказал:
— Зачем ты приехала?
— Я хотела поговорить.
— О чем? О том, какая я тряпка?
— Я так не думаю.
— Не надо. Я слышал, что ты думаешь. Ты слышала, что они сказали. Это правда. Я тряпка.
— Дима, перестань.
— Нет, ты перестань! — он ударил кулаком по торпеде. Машина дернулась, Анна чуть не вылетела на встречную полосу. Она вывернула руль, прижалась к обочине. — Ты слышала, что он сказал? Про отца? Про то, что я такой же?
— Ты не такой.
— А какой? Я пью меньше, но я такой же. Я ничего не добился в жизни. Слесарь на заводе. Двадцать пять тысяч. Моя жена меня содержит.
— Я тебя не содержу.
— А что? Ты платишь за квартиру, за еду, за машину. Я только на пиво и проигрываю. Я никто.
Анна остановила машину на обочине. За окном был пустырь, заросший бурьяном. Где-то вдалеке дымили трубы завода.
— Послушай меня, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Я люблю тебя. Не за деньги. Не за статус. За то, какой ты есть. Ты добрый, заботливый, надежный. Ты никогда меня не обижал. Ты всегда поддерживал. Помнишь, когда я боялась идти на собеседование, ты сказал: «Иди, у тебя получится»? Помнишь?
— Помню.
— А когда я плакала из-за того, что не могу забеременеть, ты сказал: «Ничего, будем пробовать дальше»?
— Помню.
— Так почему сейчас все изменилось?
— Потому что ты стала выше, — он сказал это шепотом. — Ты теперь надо мной. А я всегда буду внизу. Всегда.
— Это не так.
— Так. — Он повернулся к ней. Глаза его были красными, как будто он плакал, но слез не было. — Ты думаешь, я не вижу? Ты приходишь с работы, ты уставшая, но счастливая. Тебе нравится быть начальником. Тебе нравится командовать. И дома ты начинаешь командовать мной.
— Я не командую.
— Командуешь. «Дима, убери обувь», «Дима, помой посуду», «Дима, не клади локти на стол». Раньше ты так не говорила.
— Потому что раньше я сама убирала обувь и мыла посуду. А теперь я устаю и прошу тебя помочь.
— А я не хочу помогать! — он снова ударил по торпеде. — Я хочу, чтобы ты сидела дома и растила детей. Как нормальная жена.
— Нормальная? — Анна почувствовала, как внутри нее поднимается гнев. — То есть ненормальная — это которая работает? Которая приносит деньги? Которая не хочет сидеть в четырех стенах?
— Я не это имел в виду.
— Имел. Ты именно это имел в виду. Ты хочешь, чтобы я была слабой, зависимой, чтобы ты был главным. А когда я стала сильной, тебе это не нравится.
— Аня, прекрати.
— Нет, это ты прекрати! — она повысила голос. — Я три года вкалывала на складе, таскала ящики, портила спину. Потом училась по вечерам, сдавала экзамены, получала корочки. Потом меня повысили. Я заслужила это. И я не позволю тебе или твоим дружкам обесценивать мой труд.
— Мои дружки? — Дмитрий усмехнулся. — Ты про Сергея? Он прав. Я подкаблучник.
— Он не прав. Он просто завидует. У него самого жена сидит дома, он ее содержит, но при этом он несчастен. Он пьет каждый день, потому что ненавидит свою жизнь. А ты пьешь раз в неделю и при этом имеешь любящую жену и дом. Так кто из вас больший мужик?
— Заткнись, — голос Дмитрия стал тихим и страшным. — Не смей.
— Что? Правда глаза колет?
— Я сказал, заткнись.
Анна замолчала. Она вдруг поняла, что перегнула палку. В его глазах было что-то новое, незнакомое. Темное. Страшное. Она никогда не видела его таким. Даже когда он ругался с отцом, даже когда у них были ссоры, он никогда не смотрел на нее так.
— Дима, — сказала она тихо. — Давай успокоимся. Поедем домой.
— Ты считаешь меня слабаком, — сказал он. — Ты думаешь так же, как Сергей.
— Я так не думаю.
— Думаешь. Я вижу. Ты всегда так смотрела на меня, когда я приходил с работы грязный и уставший. Ты думала: «Бедный Димка, ничего не добился в жизни».
— Это неправда.
— Правда. Ты стала другой. Ты больше меня не уважаешь.
— Я уважаю.
— Нет. Ты жалеешь. Жалость и уважение — разные вещи. Ты меня жалеешь, а уважаешь своего генерального. Потому что он добился. А я — нет.
Анна не знала, что ответить. Она смотрела на его профиль, на сжатые челюсти, на руки, которые дрожали на коленях. Ей хотелось обнять его, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо. Но что-то мешало. Страх? Или гордость?
— Поехали, — сказала она наконец. — Домой.
— Я не хочу домой.
— А куда ты хочешь?
— Не знаю. Подальше от тебя.
Он открыл дверь и вышел из машины. Анна выскочила следом.
— Дима, стой! Ты что, с ума сошел? Мы на трассе!
Он шел по обочине, не оборачиваясь. Ветер трепал его куртку, свет фар встречных машин выхватывал его фигуру из темноты.
— Дима, вернись! — крикнула Анна. — Пожалуйста!
Он остановился. Стоял спиной к ней, опустив голову. Потом развернулся и пошел обратно. Когда он приблизился, она увидела, что его лицо мокрое от слез. Он плакал. Взрослый мужчина, слесарь, который перебирал станки и таскал детали, стоял посреди трассы и плакал.
— Прости, — сказал он. — Я не хотел. Просто они… они…
— Я знаю, — она подошла и обняла его. Он уткнулся лицом в ее плечо, и она почувствовала, как его тело сотрясается от рыданий. — Все будет хорошо. Я с тобой. Мы справимся.
— Я не хочу быть как отец, — прошептал он. — Я не хочу тебя потерять.
— Не потеряешь. Я никуда не уйду. Мы семья.
Они стояли так несколько минут. Мимо проезжали машины, водители сигналили, но им было все равно. Анна гладила его по голове, как маленького, и думала: «Скажи ему про ребенка. Сейчас. Это его успокоит». Но язык не поворачивался. Она боялась. Боялась, что он отреагирует неправильно. Боялась, что новость о ребенке в такой момент покажется ему еще одним способом контроля. «Ты привязала меня ребенком, чтобы я не ушел», — скажет он. И она не вынесет этого.
— Поехали домой, — сказала она.
Он кивнул, вытер лицо рукавом и сел в машину. Всю дорогу они молчали. Анна включила радио, чтобы заглушить тишину. Играла какая-то медленная песня про расставание. Она переключила на другую волну, но там играла похожая. Тогда она выключила радио.
Дома Дмитрий прошел на кухню, налил себе стакан воды, выпил и лег на диван. Он не пошел в спальню. Не разделся. Просто лег в куртке и ботинках, закрыл глаза.
Анна принесла ему плед, укрыла. Он не сказал спасибо. Она постояла рядом, посмотрела на него. Он казался маленьким и беззащитным на этом старом диване, который они когда-то купили на рынке за пять тысяч. Ткань выцвела, пружины вылезли, но они не могли позволить себе новый. Может быть, теперь, с ее новой зарплатой, смогут. Но она не скажет ему об этом. Не сейчас.
Она прошла в спальню, разделась, легла в кровать. Живот тянуло. Она положила руку на него и прошептала: «Прости, маленький. Твой папа просто устал. Он хороший. Он не такой, как кажется. Он полюбит тебя, вот увидишь».
Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами стояло лицо Дмитрия — мокрое от слез, искаженное болью. Она впервые видела его таким. И она боялась, что это только начало.
За окном завыл ветер. Где-то вдалеке снова запахло газом. Ночь над промышленным городом опускалась тяжелая, черная, как мазут. И в этой ночи, в этой панельной девятиэтажке, лежали двое — мужчина и женщина, — которые не знали, что их жизнь уже никогда не будет прежней. Что самые страшные испытания еще впереди. Что через несколько дней один из них поднимет руку на другого. И ребенок, которого так ждали, будет потерян навсегда.
Анна уснула под утро, когда за окном начало светать. Ей приснился странный сон: она сидит в офисе, на своем новом кресле, а вокруг летают бумаги, и она не может их поймать. Дмитрий стоит в дверях и смотрит на нее с укором. А потом все исчезает, и остается только темнота.
Она проснулась от того, что хлопнула входная дверь. Дмитрий ушел. Даже не попрощавшись.
***
Три дня. Три дня ледяного молчания, которые растянулись в вечность.
Анна просыпалась каждый раз, когда слышала, как Дмитрий возвращается домой. Глухой звук ключей в замке. Шаги в коридоре. Скрип дивана в зале. Он даже не заходил в спальню. Не стучал. Не спрашивал, как дела. Просто ложился на этот продавленный диван и молчал до утра. А утром, когда она выходила на кухню, его уже не было. Следы оставались только в виде грязной кружки в раковине и пепла в пепельнице. Он курил. Много. Хотя бросил два года назад, когда они начали пытаться завести ребенка. Теперь снова курил. Прямо на кухне, хотя она просила этого не делать. Ей было тошно от запаха дыма. Но она молчала. Потому что любое слово могло стать новой бомбой.
На третий день Анна собралась на работу особенно тщательно. Она надела новый костюм — темно-синий, с юбкой-карандаш и жакетом на одной пуговице. Купила его вчера в торговом центре, когда взяла кредитку. Впервые за три года она позволила себе потратить на одежду больше пяти тысяч. Костюм стоил пятнадцать. Она долго стояла перед зеркалом в примерочной, поворачиваясь то одним боком, то другим. Ей казалось, что талия стала чуть шире. Или это просто казалось? Восемь недель. Живот еще не виден, но одежда уже сидела иначе. Она погладила себя по животу, улыбнулась и заплатила на кассе. Продавщица — девушка с ярко-розовыми волосами — сказала: «Вам очень идет». Анна поверила.
Сегодня она надела этот костюм впервые. Застегнула жакет — пуговица на талии натянулась сильнее, чем вчера. Ей пришлось выдохнуть и чуть-чуть подтянуть живот. «Растете, малыш», — подумала она. И сразу стало тепло на душе. Там, внутри, росла маленькая жизнь. Ее жизнь. Их с Димой жизнь. Несмотря на все ссоры, несмотря на молчание, несмотря на эту стену, которая становилась все выше. Ребенок — это мост. Мост через пропасть. Она верила в это.
В офисе ее встретила Лена с чашкой кофе.
— Ого, — сказала Лена, оглядывая костюм. — Ты шикуешь. Новый?
— Да. Вчера купила.
— Дорогой?
— Пятнадцать.
— Ты с ума сошла? — Лена округлила глаза. — Пятнадцать на костюм?
— Я теперь руководитель, — Анна поправила воротник. — Должна выглядеть соответственно.
— А Димка что сказал?
— Не знаю. Он не видел. Мы не разговариваем.
— Опять? — Лена вздохнула. — Аня, сколько можно? Поговори с ним.
— Не с кем. Он приходит ночью, уходит утром. Я его даже не вижу.
— Может, он пьет?
— Не знаю. Может быть.
Анна прошла в свой кабинет. Стеклянные стены, через которые виден весь отдел. Она села в кожаное кресло, включила компьютер. На столе стояла табличка с надписью «Анна Владимировна Соболева, руководитель отдела продаж». Она провела пальцем по буквам. Гордость смешивалась с горечью. Она добилась всего, о чем мечтала. Но почему-то вместо счастья была пустота. Дом, который должен был стать крепостью, превратился в поле боя. И она не знала, кто победит.
В дверь постучали. Вошла Зинаида Петровна с папкой документов.
— Анна Владимировна, вот отчеты за прошлый месяц. Подпишите.
— Да, спасибо, — Анна взяла папку, открыла. Цифры, графики, диаграммы. Она любила цифры. В них была логика. В них не было эмоций. Цифры не предавали.
— Выглядите вы, извините, неважно, — сказала Зинаида Петровна, не уходя. — Глаза красные. Не высыпаетесь?
— Все нормально.
— Ну-ну, — Зинаида Петровна скептически посмотрела на нее. — Вы молодая, горячая. А работа нервная. Берегите себя. Начальство — оно такое. Съест и не подавится.
— Я справлюсь.
— Дай-то бог. — Зинаида Петровна вышла, закрыв за собой дверь.
Анна осталась одна. Она посмотрела в окно. За стеклом был все тот же серый город. Трубы завода дымили, машины ползли по разбитым дорогам. Люди шли на работу, с работы, в магазин. Никто не знал, что у нее внутри растет маленькая жизнь. Никто, кроме Лены. И Дмитрия. Он не знал. Она не сказала. Боялась. Боялась, что его реакция убьет в ней последнюю надежду.
Вечером она позвонила ему. Впервые за три дня. Долго слушала гудки, думала, что не ответит. Но на пятом гудке он взял трубку.
— Что? — Голос был хриплым, как будто он пил или спал.
— Дима, приходи сегодня домой пораньше. Я приготовлю ужин. Нам нужно поговорить.
— О чем?
— Важное дело. Пожалуйста.
— Ладно. Во сколько?
— В восемь.
— Приду.
Он повесил трубку. Анна выдохнула. Она не знала, радоваться или бояться. Он согласился. Это уже что-то. Может быть, сегодня она скажет ему про ребенка. Может быть, он обрадуется. Может быть, все наладится.
Она поехала в магазин после работы. Купила продукты на целую неделю: мясо, овощи, сыр, вино (для него), сок (для себя). В супермаркете играла приятная музыка, и Анна почувствовала себя почти счастливой. Она выбирала самые красивые помидоры, самую свежую зелень. Хотела сделать ужин, который он запомнит. Пусть знает, что она любит его. Несмотря ни на что.
Дома она переоделась в домашнее платье — мягкое, трикотажное, серое. Оно не давило на живот и было удобным. Волосы распустила, накрасилась легонько. Зажгла свечи на кухне — те самые, что купила на день рождения два года назад и так и не использовала. Свечи пахли ванилью и корицей. Нарезала салат, поставила мясо в духовку. Достала красивую посуду — ту, что подарила мама на свадьбу. Ей хотелось, чтобы этот вечер стал началом чего-то нового. Теплого. Настоящего.
Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Анна пошла открывать. Дмитрий стоял на пороге. Грязный, уставший, с синяком под глазом.
— Что с тобой? — спросила она.
— Ничего. На работе подрался.
— С кем?
— С Сергеем. Он опять начал. Я не выдержал.
— Заходи, — она взяла его за руку и потянула в квартиру. — Раздевайся, мой руки. Ужин готов.
Он прошел на кухню, сел за стол. Посмотрел на свечи, на красивую посуду, на салат, который она так старательно украсила веточкой петрушки.
— Чего это мы? — спросил он. — Праздник какой?
— Нет, — она села напротив. — Просто захотелось устроить вечер. Для нас.
— Для нас, — повторил он горько. — Мы теперь вообще что-то значим?
— Дима, не начинай.
— Я не начинаю. Это ты начала, когда пришла в гараж.
— Я пришла, потому что хотела тебя поддержать.
— Поддержать? — он усмехнулся. — Ты пришла, чтобы убедиться, какой я жалкий. Чтобы посмотреть, как друзья смеются надо мной.
— Я не для этого.
— А для чего? Для чего, Аня? — он повысил голос. — Ты получаешь удовольствие, когда меня унижают? Тебе нравится быть выше?
— Нет! — она ударила ладонью по столу. — Мне не нравится! Мне не нравится, что ты мучаешься. Мне не нравится, что мы ссоримся. Я хочу, чтобы все было как раньше.
— Не будет как раньше, — он отвернулся. — Никогда не будет.
— Будет. Если мы захотим.
Она встала, подошла к плите, достала мясо. Аромат поплыл по кухне, смешиваясь с запахом ванили. Она поставила тарелку перед ним. Он взял вилку, но есть не стал.
— Аня, — сказал он тихо. — Меня понизили.
Она замерла.
— Что значит «понизили»?
— Сокращение. Убирают должность мастера цеха. Я снова простой слесарь. Зарплата — восемнадцать тысяч.
— Восемнадцать? — она почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Но ты же мастером пять лет был.
— Был. Теперь нет. Начальник сказал: «Извини, Дима, кризис. Лишние люди нам не нужны». Вот я и стал лишним. Восемнадцать тысяч. Никто. Ноль.
— Дима, — она подошла, села рядом, взяла его за руку. — Мы справимся. У меня есть сорок пять. Нам хватит.
— Твои сорок пять, — он выдернул руку. — Опять твои деньги. Ты будешь меня содержать. Как мать отца.
— Я не мать. И ты не отец.
— А кто? Кто я, Аня? Скажи мне. Кто я в этой семье?
— Ты муж. Ты отец.
— Какой отец? У нас нет детей.
Анна замерла. Сердце забилось где-то в горле. Сейчас. Сейчас или никогда.
— Дима, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я беременна.
Тишина. Свечи потрескивали. Где-то на улице залаяла собака. Дмитрий смотрел на нее, и его лицо не выражало ничего. Абсолютно ничего.
— Что? — спросил он наконец.
— Я беременна. Восемь недель. Я узнала неделю назад. Хотела сказать раньше, но ты…
— Ты беременна? — перебил он. — Ты носишь моего ребенка?
— Нашего. Нашего ребенка.
— И ты молчала? Целую неделю молчала? — он встал, отодвинув стул. — Ты ждала, пока меня понизят? Чтобы сказать именно сейчас?
— Нет! Я ждала подходящего момента.
— Подходящего момента? — его голос стал жестким. — Аня, какой, к черту, подходящий момент? Меня только что уволили с должности! У меня теперь восемнадцать тысяч! А ты говоришь про ребенка!
— Ребенок — это не проблема, Дима. Ребенок — это счастье.
— Счастье? — он засмеялся. Зло, отрывисто. — Счастье — это когда у тебя есть деньги на пеленки, на коляску, на нормальную еду. А у нас ничего нет! У нас старый диван и «Лада», которая разваливается!
— У нас есть я. И моя зарплата.
— Ах да, твоя зарплата, — он схватился за голову. — Твоя проклятая зарплата. Ты думаешь, что деньгами все можно решить? Что если ты принесешь домой кучу денег, то все станет хорошо?
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)