Путь даже в тысячу миль начинается с первого шага.
Эта расхожая фраза в Алисиной копилке занимала вполне почётное место и первым делом зазвучала в голове, едва солнечный луч, слегка разбавленный мутным стеклом, коснулся её щеки.
Не сразу сообразив, где находится, новая владелица дома растерянно потёрла глаза и огляделась.
Маленькая комнатка с маленьким окном. Металлические шишечки на кровати. Пыльно, серо, тихо. На крашеном полу - многочисленные следы от сланцев и сами они тут же, у кровати, рядом с чемоданом без ручки.
Она так и не решилась вчера его открыть.
Алиса выпростала ноги из спальника, потёрла нос, в котором чесалось от сухости.
Тысяча миль...
А первые шаги - вот они, очевидные и очень простые.
Подогреть чайник на привезённой газовой плитке. Выпить кипяточка с лимонной долькой - полезно, помогает проснуться и запустить процессы в организме. Приготовить нехитрый завтрак - хлопья, варёное яйцо, бутер с сыром... И да, ещё пирожок с вечера остался, круто как!
А потом - помыть окна и пол. Вода, чистота, свежий воздух и солнце в доме. Лучшее начало всех начал!
Но нет, нет, всё это чуть позже - а первым делом - поблагодарить. Жизнь - за то, что продолжается. Судьбу - за то, что подарила ей этот дом, за то, что старики-соседи ещё живы, за сову Ухху и встречу с...
Сердце замерло, будто озябло от внезапного студёного порыва.
Ну да, с тем, кого за все эти годы так и не смогла забыть и вовсе не чаяла увидеть.
С Петром Соломатиным...
Она сама не заметила, как ноги привели её в кухоньку, а руки переставили чайник с печки на плитку и чиркнули спичкой - будто жили сами по себе. Будто встроились в тысячу раз сработавший алгоритм. Родной, простой, умиротворяющий.
Он несчастен - резанула мысль, и Алиса замерла со спичкой в руке. Пламя добежало до пальцев, и она, взвизгнув, чертыхнулась и отбросила её.
Можно подумать, она так уж счастлива!.. Тоже ведь с города умотала.
Но она не сбегала, нет. Она просто пришла к порогу, где вдруг смогла увидеть и оценить весь пройденный жизненный путь. И с холодной, непривычной для неё ясностью осознать, что этот путь был ни о чём и вёл в никуда.
Она даже не знала, что именно стало триггером.
Может быть, рисунок странно разбившегося льда на весенней луже, отозвавшийся глухой болью в сердце. Может, трель жаворонка в поле на городской окраине, где она тормознула машину, сама не зная, зачем. А может, статья в соцсети - про пустоту в душах и сердцах, про людей мёртвых, кажущихся живыми и живых, кажущихся мёртвыми. И про голодную, жуткую зависть мёртвых к живым.
Она поняла, что умирает та часть её души, что мечтала, думала и дышала цветом, светом, формой. Когда поняла, что перестала замечать, как свеж и чист белый снег на фоне коричневого и серого, как тяжело февральскому небу держать столько крупных и ярких звёзд... как она всё чаще отодвигает ту часть рассудка, те инстинкты, что рисовали для неё мир, полный образов и красок, называя всё это бесполезным и ненужным пережитком детства...
Как глупо.
Как страшно.
Она действительно чуть было не умерла... Духовно, не физически, но разве не это есть настоящая смерть? Вот ходит тело, ест, дышит, двигается, работает, но в нём нет ни чувств, ни интересов, ни цели хоть какой-то завалящей. Это жизнь?
Для Алисы ответ был однозначным - и неутешительным.
Но бабуля каким-то неведомым образом дотянулась к ней с небес, послав ей этот дом, чемодан и... Петьку?..
Алиса ещё раз огляделась, и почувствовала, как щиплет глаза. Ей было совершенно неважно, что вокруг царила бедность и запустение, серость и сырость. Перед её глазами уже стояла иная картина - цвета, текстуры, ткани, картины и мебель, цветы и овощи, кусты роз за окном и белые садовые качели - пёстрый фонтан образов ворвался в мозг! Она будто влезла в свой любимый пуховый свитер, нагретый солнцем, и тепло солнца разлилось внутри.
Она жива, здорова, сободна, и у неё наконец-то есть настоящий Дом. Всё остальное - дело техники!
И она, решительно выдохнув, подтянула к кровати чемодан.
-----------
«Ну всё, подруги, дописалась я! Училка по литературе, Зинаида Петровна, говорит, что я “злоупотребляю эпистолярным жанром в ущерб изучению классиков”. А я ей: “Зинаида Петровна, а Пушкин с Натальей Гончаровой сколько писем друг другу настрочили?”
Она покраснела, сказала, что я неисправимая нахалка, но поставила “отлично” за год. Так что дневник - это моя маленькая революция. Бунт на коленках, под одеялом, с фонариком.
Сегодня мама привезла из города ткань на выпускное платье. Бирюзовый креп-жоржет! Я чуть не задохнулась от счастья. Но мама сказала: “Фасон скромный, без декольте, нечего там выставлять”. Мама у меня строгая. Папы нет давно, она тянет всё одна, я ей за это спасибо каждый день говорю, но иногда хочется её встряхнуть и закричать: “Мама, мне семнадцать! Я хочу быть красивой! Хочу, чтобы на меня смотрели! Ты меня вообще замуж выдать хочешь?..”
А на кого смотреть-то? В нашем райцентре все парни как на подбор: или уже пропахшие навозом механизаторы, или очкарики-комсомольцы, которые на собраниях заумные речи толкают. Скукотища!
Правда, Васька Кравченко из параллельного класса вчера провожал меня до хутора. Но он всё время молчит и вздыхает. Как с таким жить? Я ему сама всё рассказывать должна, а мне хочется, чтобы мне рассказывали. Чтобы голосом умели рисовать такие картины, что я бы сидела и слушала, раскрыв рот.
Наверное, я много хочу. Баба Нюра (соседка) говорит: “Захочешь много - получишь мало”. А я не верю. Я хочу всего! И жизни. И любви. И чтобы как в книгах: на перроне, под дождём, с чемоданом, на край света...
Ладно, спать пора. Завтра последний звонок. Боюсь даже думать, что будет после. Но если честно — ещё сильнее мне хочется не бояться, а лететь... Эх, Людка, смотри, не упади только!..
Р.S. Говорят, в наш клуб на танцы приедут какие-то военные из части, что под Воронежем. Или даже с Дальнего Востока, переведённые. Ну, посмотрим. Хоть какое-то развлечение...»
...В чемодане оказались, конечно, не ассигнации времён СССР и не драгоценности. И не дефицитные шмотки. Зато кое-что, куда более дорогое для Алисы чем деньги и побрякушки.
Две толстых тетради, красная и синяя, в растрескавшихся дермантиновых обложках.
Билет до Владивостока 1974 года. Купейный.
Пачка писем, перехваченная ажурной пожелтевшей тесьмой, от адресата, подписывавшегося только буквой «М.»
И несколько порыжевших от времени фотографий в красной кожаной папочке. Высокий статный военный с серьёзными глазами и майорскими звёздочками чуть приобнимал за талию... да, бабулю. Только какую бабулю - девчонку ещё совсем. Даже чёрно-белое фото не могло скрыть брызжущий из глаз огонь, какой бывает только у влюблённых...
Она была красавица. По-советски красивая - совсем не чета нынешним красоткам на одно лицо и с утиными клювами - сильные черты лица, дерзкие скулы, модное по тем временам подкрученное каре и - очень знакомые ямочки на щеках. Такая звонкая, такая живая, что на глаза навернулись слёзы.
Никогда, никогда она не рассказывала внучкам ни о каком «М». Хотя давно была вдовой - муж ушёл, когда дочь Ира была беременна Вероникой.
И вот старый чемодан спустя столько лет выпростал на колени растерянной внучке тайну, которую устал хранить. И, по странному капризу судьбы - именно в тот самый момент, когда Алиса решила начать жизнь с чистого листа.
По датам в тетрадях выяснилось, что бабушка вела только два дневника - красный - до замужества, а вот синий... Синий только после смерти мужа, с рождения Вероники. Во всяком случае, в чемодане больше не было никаких других тетрадей. Словно у бабули было только два настоящих кусочка жизни, которые ей хотелось документировать.
Почему?..
Но Алисе, хотя она ещё не читала почти ничего, всё уже стало ясно.
Она очень любила своего «М»...
И не очень любила мужа.
И вообще - любила ли?..
Удивительно, но разглядывая ещё с бабушкой её семейные фото с дедом, мужчиной тоже со всех сторон видным, она так и не смогла к нему почувствовать... ну хоть что-то. Хоть какую-то искорку тепла. И, кажется, только теперь поняла, почему.
По тем временам, партией для Людмилы он стал отличной. Парторг крупнейшего в их районе совхоза с перспективой переезда в областной центр и отличными связями. С Людой он познакомился на выпускном концерте, где она выступала с каким-то эстрадным номером - она была заводилой и певуньей, а так же комсосмолкой и спортсменкой - в общем, премиум-комплектация по тем временам.
Подошёл к ней после концерта, к вящей зависти подружек...
И она его отшила.
Алиса вспомнила искорку гордости, которая вспыхнула в её глазах, когда она, смеясь, рассказывала внучкам о первой встрече с будущим мужем. Да... теперь всё встало на свои места. Она уже тогда любила другого.
Но, скорее всего... «Мама у меня строгая...» Мама не могла упустить такого выгодную партию. Мама наверняка была счастлива. А тут какой-то вояка с Дальнего Востока!.. Знала ли она о нём?..
В общем, многое стало ясно после первой же записи. Алиса глубоко вздохнула и отложила тетрадь. Больно... Будто всё это происходило с ней самой. Тонко звенело в голове, и образ уютной смешливой бабули с усталыми глазами словно светился перед ней в солнечных лучах, обрамлённый танцующими пылинками.
И тут же захотелось рисовать... Пальцы заныли, мысленно уже делая набросок родной до боли в сердце фигуры в атласном халате и с гребешком в поседевших кудрях.
Но сначала - нет. Пусть её личная тысяча миль начнётся с чистого места. В буквальном смысле.
- Как ты говорила, бабуля, - сказала Алиса, аккуратно сложив тетради и бумаги в чемодан. - В чистые окна любит заглядывать Бог. Вот с окон и начнём!
- Э-гей, хозяюшка! - донёсся от калитки зычный голос часа два спустя и Алиса, охнув, чуть не выронила ведро с грязной водой, которое тащила на улицу выливать. - Алиска!
- Дядь Митяй, ну напугал! - выдохнула та и засмеялась.
- Хорош там намывать! Обедать айда! Мать уже окрошки настрогала, все только тебя и ждём!
- Иду!
- Эх, девонька моя, - вздохнула Раиса Васльевна, разливая по глубоким глиняным тарелкам окрошку. - Не настолько я с Людмилой близко зналась, не поверяла она мне свои тайны сердечные... Не знаю ни про какого майора с Владивостока. С Александром-то неплохо они вроде жили. Ну как неплохо... Он-то почти и не появлялся тут, всё в городе крутился, всё выше рвался. Дом-то построил здесь больше так, для виду - мол, хоть и партейный, да вот к корням хочет ближе быть, к земле, к родному совхозу... Он всегда на хорошем счету хотел у начальства быть... А как в город предложили ему перевестись, так и дёрнул туда - только пыль столбом... А дом продать Людка не дала - упёрлась, и всё тут...
Она смущённо потупилась и пододвинула к Алисе плетёнку с крупно нарезанными ломтями домашнего хлеба. Алиса понюхала горбушку и зажмурилась от восторга. Отхлебнула окрошки, и с губ сорвался стон удовольствия. Настоящий хлебный квас!.. Банка с накрытым марлечкой горлышком стояла тут же, на буфете, и знакомый кисловатый хлебный дух приятно щекотал ноздри. Только на нём получалась та самая окрошка - из детства, которую, сколько Алиса не силилась, в городе воспроизвести так и не смогла.
- Ах, как вкусно, - выдохнула она, и Раиса засмеялась.
- Вот потому и не едем мы в город, - сказала она, ставя чашку перед мужем. - Дети уж и звать устали. А я там ни спать толком не сплю, ни воду эту из бутылок нутро не принимает...
- Да и волюшки там нет, - добавил дед Митяй. - Только и делов у телевизора сидеть. Тут жили, тут и помирать будем, добро бы сразу вместе Господь прибрал.
- Да вы и не собирайтесь пока, - улыбнулась Алиса. - Этот год так точно - как я тут без вас разживусь-то?..
- А ну колись, Алиска, - напустил на себя грозный вид дед. - В кабалу, что ли, влезла? Или муж затиранил? Чего в хутор-то подалась - почитай, лет через пять тут одни развалины останутся. А ты удумала, вон!.. Чего ты тут одна куковать-то будешь? Делать тут нечего, деньгу зарабатывать негде. Дай Бог, если лето хоть просидишь, нам на радость, а так... Как захолодает, так и след простынет.
- Я, дядь Мить, и не божусь, что останусь... - Алиса перевела взгляд за окошко, где, разгребая жухлую траву, копошились куры. - Да только правду ты говоришь. Нет в городе волюшки... Плохо мне там. С мужьями тоже не сложилось - расстались, хорошо хоть детей не случилось как-то.... А зарабатывать - пока ещё со школы не ухожу, каникулы у меня оплачены. А там - посмотрим. В интернете учусь зарабатывать помаленьку... Знаете, вот чувство у меня странное - будто приглядывают за мной. Там, - она вскинула глаза к потолку. И такое ощущение, дотолкав меня досюда, вздохнули с облегчением!
Они от души посмеялись, а баба Рая урадкой промокнула платком уголки глаз. К чаю подтянулся сосед, дед Алексей, и под его шуточки-прибауточки Алиса, тайно радуясь тому, что джинсы у неё на резинке, выпала из дверного проёма, что твой Винни-Пух из дома Кролика.
А дома - эх, как правильно, по-особому отзывалось теперь в сердце это слово! - она вытащила из сумки натянутый на рамку загрунтованный холст, брошенный туда на всякий случай, хоть и без особой надежды, села у окна в комнате побольше и быстро-быстро накидала карандашом знакомые черты. Брызжущие светом глаза, дерзкие скулы, подкрученное каре и - очень знакомые ямочки на щеках.
Бабушка - юная, прекрасная, вытупила из холста так явственно, что по спине художницы пробежали мурашки.
ТАК она не рисовала уже давно. По венам будто бежала не кровь, а гелий, норовящий поднять её к потолку, а в солнечном сплетении поселился подзабытый холодок, тянущий и острый, будто она стояла на утёсе и готовилась прыгнуть, раскинув огромные крылья.
- Ну вот, бабуля, - улыбнулась она и стёрла слезу. - В следующий раз уже краски привезу. Пожалуй... акрил. Или масло?.. А ты как бы хотела?..
Она прислонила набросок к стене у стола, и наверху вдруг шумно завозилась сова.
- Пастель? Я подумала про пастель, и Ухха согласилась! Значит, ты, бабуля, мне знак подала, - засмеялась Алиса. - А ведь и вправду - в пастели столько нежности... Тебе здорово пойдёт моя крутая немецкая пастель. Решено! Жди меня в следующую пятницу.
Продолжение следует...
Дорогой Читатель, твой лайк, подписка, покупка моих книг или любая другая поддержка помогают мне писать дальше и развивать канал! Спасибо тебе за неё!