Дед Миша ходил по пустому дому, как неприкаянный. Зайдёт в комнату, сядет аккуратно на Варину кровать, на самый краешек, и сидит, вздыхает.
Давно они уж порознь спать стали. Как возраст со своими хворобами да болячками стал приставать, так и разошлись они по разным койкам. По разные стороны окна поставили кровати, а между ними, под окном, комод. Тоже вроде как на две части визуально поделили его. Хоть не весь, только верхние ящики, а всё равно.
Начало тут
Левый ящик комода его, Мишин. Таблетки да мази аккуратно расставлены, и Вариной рукой на коробочках подписано: от головы, от живота, от почек. И мази тоже подписаны. От ног, от спины.
Справа, около Вариной кровати, её ящик с лекарствами. И тоже подписано, что от чего.
Хозяйственная Варвара была, во всём аккуратная. И порядок во всём любила. Кто теперь будет хозяйничать в доме? Кто заботиться о нём, Мише, будет?
Посидит дед Миша, повздыхает горестно, а потом в зал уйдёт, да аккурат в Варварино кресло примостится.
На правом подлокотнике лежат Варюшины очки. Большие, с толстыми стёклами. Они уж сколь лет сломаны были. Нечаянно уронила их Варя, вот и сломались они. И ведь интересно так сломались! И стекла целы, и дужки тоже. А вот поди ж ты, аккурат посередине переломились, на перемычке, что на переносице. Давно бы заменить их надо было, да Варя все отмахивалась. Мол, да на что они мне, очки-то новые? Я к старым привыкла, мне в них хорошо.
Он, Миша, изловчился, починил очки Варины, потому что без них она, как без рук. Бывало, как сядет в кресло, к телевизору, очки наденет, и давай своими спицами стучать. Одним глазом в телевизор смотрит, а другим на путаницу свою, на вязание. Плохо ей без очков-то было. То петлю пропустит, а потом распускать приходится, то одну нитку захватит, а вторая торчит некрасиво.
Ох, как старался он тогда с этими очками! Аккуратно горячей спицей Вариной дырки сделал, да тонкой проволочкой скрепил. Хорошо получилось, крепко. Варя радовалась, как маленькая. Мол, сколь еще лет теперь прослужат очки-то, Миша!
Дочка, Катерина, шибко ругалась на них. Дескать, чего выдумываете, мам? Купи ты себе новые очки, а эти выкини. Даже свозила Варвару в район, к врачу, чтобы новые очки подобрать. А то, дескать, без подбора никак нельзя. И так плохо видишь, а то совсем испортишь глаза.
Хорошие новые очки вышли. Специально по ней, Варваре, делали. Она потом сказывала, мол, и так меня с этими очками крутили, и этак! Прямо как королевишну! И отдали не сразу, велели погулять 2 часа, пока сделают их.
А вот поди ж ты! Лежат новые очки в футляре, а Варя все по привычке старые надевает. Мол, а ну как и новые очки разобью? Жалко ведь.
Теперь вот и старые очки есть, и новые, красивые. А Вари нет. Вот ведь только сидела она в кресле, все путала свое вязание. Была, и нет ее.
Вроде уже и без надобности были её носки и варежки, а не могла, не умела она без дела сидеть. Казалось бы – смотри себе кино, да смотри. Да куда там! Не может Варвара сидеть спокойно. Рукам заделье надо, а то не знает, куда их девать.
Катерина хоть и ворчала на мать, а носки брала. То ли носила, то ли просто так забирала, чтобы мать не расстраивать? Но зять, муж Катин, шибко уж хвалил носки-то бабкины. Дескать, мама, на рыбалке без ваших носочков очень уж плохо. Мерзнут ноги. А в носках, в них ведь хоть босиком, без обуток ходи, наяривай, и хоть бы что. Тепло так, что аж горят ноги. Все благодарил он Варвару. Может и правда, носили они те носки?
А чего же не носить их, когда из чистой шерсти, да чистого пуха вязаны они! Синтетику-то только в пятку добавляла Варвара. А пух с шерстью до последнего пряла сама. Хотя коз уж сколь лет не держали они, а пух у бабки припасен был. Спрядёт она его, да табаком пересыплет, чтобы моль не побила. Вишь что придумала-то!
Плохо деду Мише. Тоскливо. Куда ни глянет, все о Варваре напоминает ему. До того тошнехонько ему, что хоть волком вой. Сидит, жуёт губу свою, мнёт руками папиросу, а у самого в носу щиплет, и глаза аж режет.
Схватил он вязание Варино, крепко руками сжал, прижал к груди, да заплакал. Хотелось выть, кричать, а сил не было.
Прижимает дед к себе носок недовязанный , из которого четыре спицы торчит, и не чует, что спицы эти в щеку ему упираются, колят. Катятся слезы по морщинистому лицу, сглатывает он тягучую слюну, а в груди всё огнём горит.
Пока сидел он с носком этим несчастным, никому уже не нужным, петли со спиц нечаянно спустил. Стал ловить их, назад, на спицу собирать, а руки не слушаются. Не получается ничего. В сердцах бросил он вязание Варварино на пол, соскочил, да пошатнулся, чуть не упал. Едва на ногах удержался.
За окном уже совсем стемнело. Потихоньку, держась за стеночку, дед Миша дошёл до комнаты, и не раздеваясь, прям в одежде, лёг на Варварину кровать.
То ли спал он, то ли просто в голове всплывали картинки. Он, маленький мальчишка, ведомый голодом, с такими же голодными ребятишками, крадучись бегут на обгоревшие пшеничные поля. Надо бежать так, чтобы мамка не видела, а то заругает, да прутом отходит.
Собирают они горелые колоски в ладошку, шелушат, и в рот. Вкусно. Потом так же, крадучись, назад бегут. Озираются, чтобы не увидел их никто.
Мамка ругается, плачет, прижимает его к себе, а ему хорошо. Хоть живот от голода не сводит. И не понимает он, почему не разрешает мамка за колосками ходить? Вон их сколько!
Потом едут они куда-то. Далеко едут. Бабушка старая, мать, да он, Мишка.
Мишке ехать не хочется, потому что тут дом у него. Хоть и небольшенький он, а знает, что идет война. Совсем рядышком. Все он знает. И о том, что папку на войну забрали, тоже знает. Потому и ехать никуда не хочет. Вот уедут они, а куда папка вернется? Как найдет он их?
То ли спрашивал его кто? Привезли в далекий Алтайский край, и все. Много народу ехало тогда. Отовсюду. И из Москвы, и из Тамбова, и из Ленинграда. Мало что запомнил Миша, но люди разговаривали меж собой. И плакали, и смеялись. И женщины ехали, и старики, и дети. Все ждали, что там, куда везут их, будет лучше.
Папке его не суждено было домой вернуться. И живым не вернулся, и не живым тоже не доехал. Погиб в январе 44 года, и похоронили его в Калининской области, южнее деревни Тимоново, в Пустошкинском районе.
В деревне быстро устроились. Не сказать, что шибко хорошо было, но хоть тихо. А еда- что там скудная была, что тут. И тут по огородам вёснами лазили, картошку мороженую искали, да по полям колоски собирали. Ягоды, травы. Все в ход шло. Лишь бы брюхи набить. Голод- он ведь не тетка. Не спрашивая изнутри съедает. От голода и разум мутнеет, и человек сам не свой делается. Взрослые не сдюживают от голода, что уж про детей говорить? Или казалось ему, что так же? Нет, наверное лучше тут было.
На мамку Мишка обиду затаил, когда она замуж пошла за калеку одноногого. Кричал, ногами топал, что ты! Даже бабка тогда не сдержалась, за чуб его, Мишку, оттягала. Дескать, не тебе мать судить!
И на бабку обиделся Миша. Ладно бы мамкина она мать была, так другое дело! А то ведь тятькина мамка, а вовсе не переживает! А ну как вернется тятя с войны, что тогда?
Не знал он, что нету больше папки. Скрыли от него, смолчали. А теперь и не поверил он им. Ни бабке не поверил, ни матери. Брешут! Вот как есть брешут!
И снова не спросил никто Мишку. Сошлись, и жить стали. У матери вскорости пузо на нос полезло, а Мишка пуще прежнего злится. Ишь ты! Старуха ведь уже, а рожать придумала!
И невдомёк ему, что в то время матери до старухи ещё ого-го сколько жить то надо! Какая же она старуха, если он, Миша, от горшка два вершка!
Бабушка его, Мишку, гладит по вихраст голове, да уговаривает:
– Ты, Мишка, с мамкой- то поласковее. Она ить тебе худа- то не жалаить! Пущщай жавут, Мишка! Тятьку твово не возвертать уж, чаво теперича? Сколь-то мужиков война скосила? За счастье ить ей, что нашелси мужик- то на её долю. Не на кажну молодуху мужик- то есь! А то, что без ноги, Мишка, так то пол бяды. Плохонькой, дык свой!
Ох, как злился Мишка! И на бабку злился, и на мать, и на отчима этого. И ведь ничего плохого не делал ему тот мужик, а в то поди ж ты!
Сын у матери родился, стало быть, брат Мишкин. Отчим Гоголем ходил, что ты! И мать аж расцвела. Да и бабка, не смотри, что старуха, а тоже приосанилась.
Работали тогда все, от мала до велика. И отчим работал, и мать. Да и он, Мишка, без дела не сидел.
Мать ребёнка на бабку оставит, да бежит на работу. Прибежит, покормит его, дома ткнется, да опять работать бежит. Считай, что на жевках и вырос брат.
Ничего, подрос Иван, так и Мишка стал с ним нянькаться. Посадит на плечи, да таскает. Вроде как смирился.
Ванька ещё еле ходить научился, как у матери опять пузо на нос полезло. Тут уж Мишка смолчал. Ну их! Пусть сами думают, чай, не дети малые. Да и бабка сказала, мол, пущщай, Мишутка, пущщай. Сколько-нибудь да нарожают бабы заместь тех, кто полег.
То ли задремал Михаил Петрович, то ли задумался так крепко. Аж вздрогнул, когда в окно постучались.
Открыл старик глаза, да не поверил им. Светает на улке, а он спит! Как есть спал! И кого нелёгкая принесла? Никак Катерина приехала? Да ну, рано. Обещала на выходных явиться, мол, чтобы девять дней маме отвести. А нынче только четверг.
Вышел на веранду Михаил Петрович. Спросонья, хриплым голосом спросил:
– Кто там?
– Открывай Миша. Долго ли на пороге держать меня будешь? Чай, не лето.
Михаил Петрович от удивления даже слова не сказал. Молчком открыл дверь, да посторонился, мол, заходи, Володя.
Володя, тяжело дыша, взглядом показал на кастрюльку, которую держал в руках.
– Лапши вот молочной сварил. Хотел позавтракать, да кусок в горло не лезет. Будто в бок кто толкнул, мол, там Мишка голодный сидит, отощал весь, опух с голодухи.
Заблестели слезы в глазах Михаила Петровича, и горький комок встал в груди. Голос совсем охрип, и он шёпотом, еле слышно, сказал:
– Заходи, Володя.
Продолжение ниже по ссылке
Поблагодарить автора можно тут
Я в МАХ
Я в ТГ