Часть 11. Глава 93
Гранин сел на кровать, потом лег, потом снова сел. Взял телефон, положил. Взял снова. В голове был шум – не тот, болезненный, от которого его лечили нейропротекторами, а другой, от которого лекарств не существует. Он мысленно прокручивал разговор с Ларисой, пытаясь понять, где оступился. Что означают все эти «Ты не предлагаешь мне ничего», «Я ношу твоего ребенка», «Когда услышишь – позвони»?
Что он должен был ей предложить? Насчет ребенка и так понятно. Гранин никогда от него и не отказывался. Единственный раз, когда он сделал это, касался того мальчика от Альбины Тишкиной, пусть земля ей будет пухом, но там всё иначе. А что должен был услышать? Не сидел же в берушах, в конце концов.
Никита не понимал. Искренне пытался, но не мог. У него есть квартира и дом. Он скоро выйдет с больничного, снова вернется на работу в клинику, и уж наверняка здесь ему предложат должность хотя бы ведущего хирурга. Будет работать дальше. За Ларисой ее должность в комитете по здравоохранению также сохранится. Да, еще у них появится ребенок, но для этого не нужно ничего особенного, просто жить вместе и растить малыша.
– Чего еще она хочет?! – расстроенно вслух произнес Гранин.
Он встал, прошелся по палате туда-сюда несколько раз. Понял, что ему необходима консультация человека, который хорошо разбирается в женщинах. Но, мысленно перебрав всех своих знакомых, пришел к выводу, что среди них такого нет. Там были разные люди. Кто-то женился лишь однажды, и таких Никита считал самыми малоопытными. У кого-то было по два-три брака. Ну и они не заслуживали особого доверия. Тут требовался настоящий знаток.
Промучившись пару часов, Гранин неожиданно вспомнил про свою бывшую и набрал номер Элли Печерской. Она показалась ему единственным человеком, с кем можно было обсудить этот тонкий вопрос.
Печерская ответила на третьем гудке.
– Слушаю.
– Привет, Элли. Это Никита Гранин.
– Я вижу, – ответила она не слишком радушно. – У тебя что-то случилось? Со здоровьем все в порядке?
– Нет, нет, на счет здоровья не волнуйся, со мной все хорошо. Просто у меня тут возникла одна ситуация, и нужно посоветоваться. А вот так получилось, что поговорить я могу только с тобой.
Элли молчала несколько мгновений, потом вздохнула:
– Ну ладно, давай, делись, что у тебя там стряслось.
Гранин рассказал. Не все, но главное: выписка, Лариса, странный разговор, ее уход. Печерская слушала молча. Когда он закончил, она сказала:
– Ты правда не догадываешься?
– Если бы догадался, не позвонил бы.
– Никита, она ждет от тебя предложения. Не переехать, не пожить вместе. Предложения. Того самого, которое делают один раз. Руки и сердца.
Он замолчал. Открытие повисло в воздухе, такое очевидное, что стало стыдно.
– Лариса хочет замуж, – сказал он не вопросом, а утверждением.
– Наконец-то до тебя дошло! – ответила Элли. В голосе ее не было злорадства – только усталость. – Она беременна, Никита. Она хочет быть не просто девушкой, которая приезжает к тебе после работы, или которую ты иногда навещаешь. Она хочет быть законной женой. Хочет, чтобы ребенок родился не у «парня», а в семье. Это так сложно понять?
Гранин провел рукой по лицу. Кожа была сухая, горячая. Он чувствовал себя балбесом. Полным, законченным, который после того, как вышел из комы, смотрел на женщину, которая носит их общего ребёнка, и думал о чем угодно, только не о самом главном.
– Элли, – сказал он. – Спасибо.
– Не за что, – ответила она. – Позвони ей. Но сначала не тупи, Гранин, и купи кольцо и цветы. Если, конечно, она еще согласится.
После этого Печерская отключилась. Гранин долго сидел неподвижно. Потом открыл телефон, нашел в поиске адреса ювелирных магазинов рядом с клиникой. Их было три: один в километре, два – в торговом центре в десяти минутах езды. Он посмотрел на часы. Восьмой час. Магазины работают до девяти. «Значит, я должен успеть!» – подумал решительно.
Надел джинсы, пуловер, ботинки, обмотал голову шарфом, натянул вязаную шапку, – все эти вещи, кстати, ему тоже принесла Лариса, поскольку то, во что он был одет во время аварии, пришло в полную негодность.
Гранин вышел в коридор. Пост медсестры был пуст – пересменка. Он прошел мимо, никем не замеченный. Лифт, первый этаж, охрана.
– Никита Михайлович, – сказал охранник, пожилой мужчина с усами. – Вас выписали?
– Завтра, – ответил Гранин. – Мне нужно отлучиться на час.
Охранник хотел возразить, но посмотрел в глаза Гранина и передумал. Кивнул.
Через сорок минут Никита уже стоял у витрины ближайшего ювелирного салона. Колец было много. Глядя на них, он даже растерялся: никогда не выбирал украшений, тем более таких. Продавщица, девушка лет двадцати пяти с идеальным маникюром, смотрела на него с профессиональной улыбкой.
– Вам помочь?
– Да, если вас не затруднит. Мне нужно кольцо, – сказал Гранин. – Я собираюсь сделать своей девушке предложение.
– Классика? Белое золото, желтое? С камнем? Без?
Гранин ничего не знал о Ларисиных предпочтениях в отношении ювелирных изделий. Носит ли она золото, любит ли бриллианты, какой у нее размер пальца. Он знал только, что сегодня вечером она ушла от него, потому что он повёл себя очень глупо и недальновидно.
– С бриллиантом, – сказал он. – Белое золото. Размер… – он задумался. – Семнадцатый, наверное. Она довольно худенькая. У нее длинные тонкие пальцы. Вот… как у вас.
Продавщица понимающе кивнула. Достала из витрины алую бархатную коробочку. Открыла. На черном фоне лежало кольцо – тонкое, изящное, с небольшим, но очень чистым камнем. Гранин посмотрел на него. «А какие ей нравятся? Простые или вычурные?» – подумал он, продолжая злиться на себя. Вот Лариса, в отличие от него, точно знала размер его одежды и обуви, иначе бы он сейчас здесь не стоял, хорошо одетый.
Времени до закрытия магазина оставалось всего ничего.
– Беру, – сказал Гранин, доставая портмоне. – Пожалуй, вместе с телефоном единственная вещь, которая у него осталась из прошлого. Ведь когда поступил в клинику, даже часов не было, –разбились во время аварии.
После ювелирного магазина Никита помчался в салон цветов. Не торгуюсь, купил большой букет алых роз (кажется, там было их штук пятнадцать) и поспешил обратно. Он вернулся в палату за пятнадцать минут до отбоя. Охранник на входе сделал вид, что не заметил его отсутствия и даже приложил свою карту к турникету, чтобы пропустить. Гранин поднялся на свой этаж. Когда проходил мимо дежурной медсестры, попросил ее найти вазу.
Потом он вошел в палату, поставил цветы в воду, положил коробочку на тумбочку, сел на кровать, сложил руки на коленях и стал ждать.
Лариса всё не приходила. И не звонила.
Гранин ждал до одиннадцати. Потом до полуночи. Потом лег, не раздеваясь, и смотрел в потолок, пока за окном не начало сереть. Коробочка лежала на тумбочке, алая на белом больничном пластике, как капля крови.
Утром пришел Файнштейн. Постучал. Вошел.
– Никита Михайлович, документы готовы. Вы собрались?
Гранин посмотрел на него. Встал. Взял коробочку, сунул в карман куртки.
– Готов, – сказал он.
Он вышел из клиники в десять утра. Серое небо никуда не делось – то же самое, что и вчера, и позавчера. Никита стоял на крыльце, сжимая в кармане бархатную коробочку и букет роз в другой руке, и смотрел на парковку. Машины Ларисы не было.
Она не приехала. Он достал телефон. Набрал ее номер. Длинные гудки. Потом короткие – занято. Набрал снова. Та же история. И еще раз. В какой-то момент телефон завибрировал – сообщение. От Ларисы. Он открыл и прочитал:
«Я не злюсь, Никита. Но ты должен понять сам. Без подсказок. Когда поймешь – приезжай. Я дома».
Он вызвал такси – своей машины не было, она стояла где-то на другой стоянке, он не помнил где, этим вопросом еще предстояло заняться. Назвал адрес дома, где жила Лариса. Пока ехал, всю дорогу молчал. Таксист – разговорчивый мужчина в кепке – пытался завести беседу о погоде, о политике, о новых пробках на Третьем кольце. Поинтересовался, кому пассажир везет букет алых роз. Гранин не отвечал. Он смотрел в окно на серый ноябрьский город и вдруг со всей отчетливостью осознал, что впервые в жизни задумал жениться.
Таксист, наконец, оставил попытки разговорить пассажира. В салоне играло что-то джазовое, саксофон выводил долгие, меланхоличные ноты, под которые Гранин чувствовал себя особенно нелепо с этим дурацким букетом. Алые розы – слишком пафосно, слишком слащаво. Надо было взять что-то другое. Ромашки, например. Лариса любила ромашки, он же помнил. Или не помнил? Чёрт возьми, он снова ошибался в мелочах, но сейчас уже было поздно отступать.
Машина свернула во дворы. Старый Питер, дома-колодцы. Гранин вылез из такси, сунул водителю купюру и не стал ждать сдачи. В висках стучало часто-часто. Он, ведущий хирург, переживший клиническую смерть, человек, который неоднократно держал в ладонях чужие сердца и ни разу не дрогнул, сейчас трясся, как первокурсник перед экзаменом.
Парадный, едва Гранин подошёл к нему, открылся, – изнутри вышла женщина, и Никита успел юркнуть внутрь. Поднялся на нудный этаж. Позвонил. Тишина. Нажал кнопку ещё раз. За дверью послышались неспешные шаги, словно хозяйка нарочно заставляла его ждать.
Лариса открыла не сразу. Секунд через двадцать, когда он уже готов был набрать её снова, замок щёлкнул. Она стояла на пороге в своей домашней фланелевой рубашке, которую он помнил ещё с прошлой осени, – клетчатая, сине-зелёная, мягкая и очень теплая. Волосы собраны хвост, лицо немного бледное, под глазами тёмные круги. Она плохо спала – Гранин это понял сразу.
– Доброе утро, Никита, – сказала она ровно, без удивления. Не посторонилась, пропуская его, не улыбнулась.
– Здравствуй, милая, – сказал он и протянул букет. – Это тебе.
Букет загораживал пол-лица. Лариса опустила взгляд на розы, на мгновение задержала его, и что-то дрогнуло в её лице – может быть, досада. Она взяла цветы и прошла в квартиру, оставив дверь открытой. Гранин шагнул за ней. В квартире пахло её духами: их название, конечно же, Никита вспомнить бы не смог. Знал только что французские, настоящие.
На кухне на плите грелся чайник. Лариса поставила букет в вазу, села в кресло у окна, поджала под себя ноги и уставилась в стену. Она не смотрела на него. И это было хуже всего.
– Ты вчера не приехала, – начал он, опускаясь на диван напротив.
– А ты не понял, зачем тебе нужно было, чтобы я приехала, – ответила она. Голос её дрогнул, но она справилась. – Я устала, Никита. Не физически – нет. Устала быть удобной. Быть той, кто всегда придёт, кто всегда поймёт, кто всегда подстроится.
– Лариса…
– Дай закончить, – она подняла на него глаза. Тёмные, глубокие, влажные. – Я ношу нашего ребёнка. Слышишь? Нашего. И хочу знать, что это не просто медицинский факт. Что это наше общее будущее. А не так: «Лариса приедет, Лариса родит, Лариса решит». Я не хочу быть «девушкой» в твоей жизни.
Гранин молчал. Он смотрел на неё и чувствовал, как трещит по швам его привычный мир, где всё раскладывается по полочкам: диагнозы, протоколы, операции, прогнозы. Здесь не было протоколов. Здесь была только она – испуганная, злая, красивая, с его ребёнком под сердцем.
– Ты права, – сказал он тихо. – Я был дураком. Полным, законченным дураком.
Лариса усмехнулась, но без радости.
– Это не новость.
– Подожди, – Гранин встал. Подошёл и опустился перед ней на одно колено. В кармане куртки лежала бархатная коробочка, и пальцы чуточку дрожали, когда он доставал её. – Я не умею красиво говорить. Ты знаешь. Я хирург, а не поэт. Могу пересадить печень, зашить аорту, спасти жизнь. Но никогда не умел говорить о главном.
Он открыл коробочку. Лариса взглянула на кольцо – красивое, белое, с не мелким, но и не вызывающе крупным бриллиантом, который поймал тусклый свет из окна и вдруг заиграл. Она замерла.
– Лариса Байкалова, – сказал Гранин, глядя ей прямо в глаза. – Ты выйдешь за меня замуж?
Она молчала. Секунду. Две. Три. Никита чувствовал, как потеет ладонь, сжимающая коробочку. Потом девушка протянула левую руку. Не мешкая, доктор надел кольцо на безымянный палец. Оно подошло идеально. Как будто было сделано для неё. И тогда Лариса улыбнулась – впервые за эти дни. Светло, по-детски, со слезами, которые всё-таки потекли по щекам.
– Балбес, – прошептала она. – Какой же ты… Никита Гранин. Конечно, да.
Она наклонилась, обхватила его лицо ладонями, поцеловала – долго, нежно, со вкусом соли от слёз. Он обнял её, чувствуя, как Лариса дрожит, как бьётся её сердце где-то рядом.