Первая рюмка случилась в пятницу. Вера запомнила этот день на всю жизнь — не потому, что пятница, а потому что Андрей вернулся с работы и от него пахло не болотом. Водкой. Дешевой, резкой, с горьковатым привкусом, который она научилась распознавать еще в детстве, когда отец приходил с завода.
— Ты пил? — спросила она, когда он переступил порог.
— Немного, — ответил Андрей, не глядя на нее. — С мужиками. После смены.
Он работал на заводе — простым разнорабочим, таскал мешки, грузил детали. Работу ему дали по знакомству, через старого друга, который сжалился над Верой и согласился взять Андрея «на испытательный срок». Днем он уходил, возвращался вечером, уставший, пропахший машинным маслом и потом. Но никогда — водкой. Ни разу за эти первые недели.
— Ты не пьешь, — сказала Вера. — Ты сам говорил.
— А сегодня выпил, — отрезал он и прошел на кухню, не снимая куртки.
Она пошла за ним. Дружок, лежавший на своем коврике, насторожился, поднял голову, но не зарычал. Только посмотрел на Андрея долгим, тяжелым взглядом.
— Андрей, что случилось? — спросила Вера, садясь напротив.
— Ничего. Все нормально.
— Не нормально. Ты пьяный.
— Я сказал — нормально! — он стукнул кулаком по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы чайная чашка подпрыгнула и звякнула о блюдце.
Вера вздрогнула. Андрей никогда не бил по столу. Он вообще был спокойным, тихим, даже флегматичным. А тут — стук. И голос чужой, резкий.
— Прости, — сказал он, заметив ее испуг. — Прости, Верочка. Не хотел.
Он закрыл лицо руками, посидел так минуту, потом поднял голову. Глаза у него были мутные, красные, с какими-то белыми точками в радужке, которых раньше не было.
— Она сказала, что ты меня спасла, — вдруг произнес он. — Она сказала — ты меня вытащила.
— Кто сказала? — не поняла Вера.
— Та девка. В красном. С черными волосами.
— Какая девка? Андрей, ты о чем?
— Я не знаю, — он помотал головой, как будто пытался стряхнуть что-то липкое. — Я не знаю, о ком я говорю. Но она сказала. Она сказала, что ты меня спасла. А я не должен был возвращаться. Я должен был остаться там. В воде.
— В какой воде? — голос у Веры дрогнул. Сердце забилось где-то в горле.
— Не знаю, — повторил он. — В черной. В теплой. Там было хорошо. Там не больно. А здесь больно. Здесь всегда больно.
Он встал, прошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Вера смотрела на его спину — сгорбленную, чужую, и не знала, что делать. Подойти? Обнять? Увести спать? Или просто сидеть и молчать?
— Андрей, — позвала она. — Пойдем, я уложу тебя.
— Не надо, — ответил он. — Я сам.
Он повернулся, прошел мимо нее в коридор, скинул куртку прямо на пол, снял ботинки, не развязывая шнурки, и ушел в спальню. Через минуту Вера услышала, как скрипнула кровать, и наступила тишина.
Она осталась на кухне одна. Дружок подошел, положил голову ей на колени. Она погладила его, зарылась пальцами в жесткую шерсть и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить Андрея.
«Она сказала, что ты меня спасла», — крутилось в голове. «Та девка в красном. С черными волосами».
Цыганка. Только одна девка в красном была в их жизни за последние месяцы. Та самая, которую Дружок вытащил из реки. Та, которая сказала: «Твоя судьба вернется к тебе». Та, от которой пахло сладкими цветами и тиной.
— Что ты с ним сделала? — прошептала Вера в пустоту. — Что ты с ним сделала, гадина?
Она не спала всю ночь. Сидела на кухне, обняв Дружка, и смотрела в темное окно. Андрей не выходил. Иногда ей казалось, что она слышит его голос — тихий, бормочущий, как будто он с кем-то разговаривал в спальне. Но когда она подходила к двери и прислушивалась — тишина. Только его ровное дыхание.
На следующее утро он проснулся как ни в чем не бывало. Сварил кофе, почистил зубы, улыбнулся.
— Доброе утро, Верочка.
— Доброе, — ответила она, разглядывая его лицо. Никаких следов вчерашнего помутнения. Ни красных глаз, ни белых точек в радужке. Обычный Андрей. Ее Андрей.
— Ты вчера странные вещи говорил, — осторожно сказала она.
— Какие?
— Про какую-то девку в красном. Про то, что не должен был возвращаться.
Он нахмурился, потер лоб.
— Не помню, — сказал он. — Наверное, напился. Не бери в голову.
— Но ты сказал, что она сказала, что я тебя спасла.
— Вер, ну что ты привязалась? — он раздраженно отодвинул чашку. — Пьяный бред. Забудь.
Он ушел на работу, а Вера осталась на кухне, перебирая в голове его вчерашние слова. Она не могла забыть. И не хотела.
Это была только первая рюмка. Но за ней пришли другие.
Андрей начал пить каждую ночь. Сначала по чуть-чуть — сто граммов, двести. Потом больше. Он перестал заходить в магазин по дороге домой — теперь его маршрут пролегал через ларек у остановки, где он покупал дешевую водку в пластиковых бутылках.
— Тебе нельзя столько пить, — сказала Вера на третий день.
— А кто мне запретит? — усмехнулся он.
— Я запрещаю.
— Ты мне не мать, — отрезал он и налил еще.
Она смотрела, как он пьет, как закусывает хлебом с солью, как с каждым глотком его глаза становятся мутнее, и ничего не могла сделать. Потому что если она пыталась спрятать бутылку — он находил ее. Если выливала — он шел за новой. Если кричала — он не реагировал.
Он перестал мыться. Это случилось незаметно — сначала он пропустил душ один вечер, потом второй, потом неделю. От него пахло потом, перегаром и тем самым болотным запахом, который стал сильнее. Гораздо сильнее. Теперь он не просто чувствовался — он заполнял всю квартиру, смешиваясь с запахом дешевой водки и грязной одежды.
— Андрей, пожалуйста, помойся, — просила Вера.
— Зачем? — отвечал он. — Все равно грязно.
Он мог стоять у окна часами. Смотреть на улицу, на прохожих, на машины, но не видеть ничего. Вера подходила, обнимала его сзади, прижималась щекой к его лопаткам.
— Андрей, ну что с тобой?
— Ничего, — отвечал он, не оборачиваясь.
— Ты меня больше не любишь?
— Люблю.
— Тогда почему ты такой?
— Какой?
— Чужой.
Он молчал. Долго молчал. Потом поворачивался, смотрел на нее пустыми глазами и говорил:
— Я сам не знаю, какой я.
Она плакала. Каждый вечер. Каждую ночь. Она плакала на кухне, в ванной, в спальне, когда он засыпал пьяный и храпел, разбрасывая руки и ноги. Она плакала, потому что не узнавала его. Потому что он уходил от нее каждый день — не к другой женщине, а в какую-то черную дыру, из которой не возвращаются. Или возвращаются, но не целиком.
Однажды вечером, когда Андрей в очередной раз уснул в своей одежде, не раздеваясь, Вера решила постирать его куртку. Ту самую, синюю, потертую на локтях, в которой он уходил и в которой вернулся. Куртка воняла так, что хоть выбрасывай — перегаром, потом, болотом. Но Вера была терпеливая. Она взяла куртку, вывернула карманы, чтобы ничего не замочить.
В левом кармане лежал носовой платок. Грязный, серый, с какими-то бурыми пятнами. Она выбросила его в мусорное ведро, не глядя.
В правом кармане что-то шуршало.
Она запустила руку и нащупала маленький сверток. Вытащила. Это был кусок красной ткани — старой, выцветшей, но все еще яркой, как запекшаяся кровь. Ткань была завязана узлом. Вера развязала — внутри лежала сухая трава. Какие-то стебли, листья, мелкие цветочки, превратившиеся в труху. И еще что-то — черное, твердое, похожее на коготь или кусочек коры.
Она поднесла сверток к носу и вдохнула.
Запах ударил в голову — сладкий, приторный, до тошноты. Мед. И что-то металлическое, резкое. Кровь. Точно кровь. Так пахнет старое железо, смешанное с цветочным нектаром. У Веры закружилась голова, к горлу подкатила тошнота.
— Господи, — прошептала она. — Что это?
Она опустилась на колени прямо посреди коридора, сжимая в руке красную тряпку. Пальцы дрожали. Тошнота накатывала волнами, и она дышала ртом, чтобы не вырвать.
— Что это, Андрей? — спросила она вслух, хотя он спал в спальне и не мог ее слышать. — Откуда у тебя это?
Она вспомнила тот день на реке. Цыганка. Ее странные слова. Ее янтарные глаза. Ее руки — холодные, мокрые, но сильные. И запах. Тот самый запах — сладкий, приторный, как от старых цветов в воде. Точно такой же, как от этой тряпки.
— Она, — выдохнула Вера. — Это она. Она подсунула тебе это. Или… или ты сам взял? Но зачем? Зачем?
Она сидела на полу, сжимая в руке красную тряпку, и слезы текли по ее щекам. Она плакала не от боли — от ужаса. Потому что в ее руках было что-то, что не вписывалось в нормальную жизнь. Что-то из другой реальности. Из той, где люди тонут в реках, а потом возвращаются не совсем людьми.
В спальне заворочался Андрей. Она услышала, как скрипнула кровать, потом шаги. Он вышел в коридор, потирая глаза, и замер, увидев ее на полу.
— Ты чего? — спросил он хрипло.
Она подняла руку, разжала пальцы. Красная тряпка выпала на пол, развернулась, и сухая трава рассыпалась серым прахом.
— Что это? — спросила Вера. Голос у нее был чужой — тонкий, звенящий, как натянутая струна.
Андрей посмотрел на тряпку, потом на нее. Его лицо не изменилось. Ни удивления, ни страха, ни гнева. Ничего.
— Не знаю, — сказал он.
— Ты врешь! — закричала Вера, вскакивая на ноги. — Ты врешь, Андрей! Это было в твоем кармане! В твоей куртке! Откуда это?!
— Не помню, — ответил он ровно.
— Как ты можешь не помнить?! — она схватила тряпку, швырнула ему в лицо. — Это пахнет кровью! Кровью и медом! Что это, я спрашиваю?!
Андрей не уклонился. Тряпка ударила его по щеке, упала на пол. Он посмотрел на нее, потом снова на Веру. И вдруг засмеялся.
Это был не его смех. Не тот теплый, низкий, который она так любила. Другой — тонкий, истеричный, почти женский.
— Чего ты смеешься? — закричала Вера. — Прекрати!
— Цыганка, — сказал он сквозь смех. — Твоя цыганка.
— Какая цыганка?!
— Та, которую ты спасла. Та, которую твой пес вытащил из воды.
— Откуда ты знаешь про цыганку?! — закричала Вера. — Я тебе не рассказывала! Я никому не рассказывала!
— Она сама пришла, — ответил Андрей, перестав смеяться. Его лицо снова стало пустым, стеклянным. — Пришла ночью. Когда ты спала. Постучала в окно.
— В окно? На третьем этаже?
— Я открыл. Она дала мне это. Сказала: «Носи при себе. Тогда ты останешься с ней навсегда». Я взял. Я хотел остаться с тобой навсегда.
— Ты с ума сошел, — прошептала Вера. — Ты с ума сошел, Андрей. Этого не может быть.
— Может, — ответил он. — Она сильная. Очень сильная. Она вернула меня. Но теперь я не могу уйти. И не могу остаться. Понимаешь? Я здесь, но меня здесь нет. Я пью, чтобы не чувствовать. А чувствую все равно.
— Что ты чувствуешь? — спросила Вера, и голос у нее сорвался.
— Тоску, — ответил он. — Черную, бесконечную тоску. Как будто я умер, но меня забыли похоронить. Как будто я в гробу, с открытыми глазами, и слышу, как надо мной ходят живые. Ты ходишь. Твоя собака ходит. А я лежу и не могу даже пошевелиться.
Вера опустилась на пол. Села прямо на холодный линолеум, обхватив колени руками. Слезы хлынули из ее глаз — горькие, соленые, бесконечные.
— Что же ты наделал, — прошептала она. — Что же ты наделал, дурак.
— Я хотел как лучше, — ответил Андрей. — Я хотел быть с тобой. Я люблю тебя. Я всегда любил. Но когда она дала мне эту тряпку, я не знал, что это так… так страшно.
— А что ты думал? — закричала Вера сквозь рыдания. — Что она тебе конфетку дала? Что это волшебная пилюля, которая все исправит? Ты взрослый человек, Андрей! Ты должен был понимать!
— Я не понимал, — сказал он тихо. — Я ничего не понимал. И не понимаю сейчас.
Он повернулся и ушел в спальню. Вера слышала, как он лег на кровать, как скрипнули пружины. Потом тишина. Она осталась в коридоре одна, на холодном полу, рядом с красной тряпкой и рассыпанной травой.
Дружок подошел, сел рядом, лизнул ее руку. Шершавым, теплым языком. Потом лег, положил голову ей на колени, и тихонько заскулил.
— Что мне делать, Дружок? — прошептала Вера, гладя пса по голове. — Что мне делать? Он проклят. Эта цыганка прокляла его. Или приворожила. Или что-то сделала. Он не живой и не мертвый. Он пьет, чтобы забыться, а забыться не может.
Дружок лизнул ее еще раз.
— Я должна ее найти, — сказала Вера, вытирая слезы. — Я должна найти эту цыганку и заставить ее снять это. Она спасла. Она и вернет. Или я устрою такой скандал, что она пожалеет, что не утонула в тот день.
Она встала. Ноги затекли, спина болела. Она подняла красную тряпку, завернула в бумажное полотенце, положила в карман своих джинсов. Потом надела куртку, обула кроссовки.
— Ты куда? — спросил Андрей из спальни.
— Найду ее, — ответила Вера. — Ту, которая тебя сломала.
— Не надо, — сказал он. — Она опасная.
— А я, по-твоему, безопасная? — крикнула Вера. — Я твоя жена, Андрей! Я десять лет с тобой в горе и в радости! Я хоронила нашего ребенка! Я держалась, когда ты ушел! А теперь я узнаю, что какая-то сопливая цыганка приворожила тебя к тряпке с кровью? Нет, так не будет. Я найду ее. И заставлю ответить.
Она вышла из квартиры, хлопнув дверью.
На улице было холодно. Середина июля, а холодно, как в апреле. Вера села в свою старую «Ладу», завела мотор и поехала. Она не знала, где искать цыганку. Только помнила, что после спасения скорая увезла ее в городскую больницу. Но оттуда она, наверное, давно уехала.
— В табор, — сказала она сама себе. — Она наверняка живет в таборе. На выезде из города, у железной дороги. Там всегда стоят их фургоны.
Дорога была долгой. Она ехала через весь город, останавливалась на красный свет, вытирала слезы, которые снова текли по щекам. Она не вытирала их — пусть текут. Пусть видят все. Пусть знают, что Вера Соболева едет спасать своего мужа от колдовства.
— Дура, — шептала она себе. — Какое колдовство? В двадцать первом веке? В промышленном городе? Я сошла с ума. Я просто сошла с ума.
Но красная тряпка тяжело лежала в кармане, пахла кровью и медом, и от нее покалывало пальцы даже через бумажное полотенце.
Она доехала до пустыря за железной дорогой. Там действительно стояли фургоны — три старых автобуса, несколько трейлеров, палатки. Дымил костер. Вокруг ходили люди в пестрых одеждах, женщины в длинных юбках, мужчины в жилетках.
Вера вышла из машины. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мне нужна Зарина! — крикнула она, не зная, как зовут ту цыганку. Просто выкрикнула первое имя, которое пришло в голову.
Женщина у костра обернулась. Смуглая, с черными волосами, в красной юбке. Не та. Другая.
— Какая Зарина? — спросила женщина.
— Та, которая тонула в реке месяц назад. Которую моя собака вытащила. Мне нужно ее найти.
Женщина посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнула в сторону крайнего фургона — ржавого, с зашторенными окнами.
— Там она, — сказала женщина. — Только осторожно. Она не в себе.
— Я тоже не в себе, — ответила Вера и пошла к фургону.
Слезы снова текли по щекам. Она вытирала их тыльной стороной ладони, но они не кончались. И не кончатся. Пока она не узнает правду.
Она постучала в дверь фургона. Тишина. Постучала еще раз.
— Открой! — крикнула она. — Я знаю, ты там! Открой, гадина!
Дверь скрипнула, приоткрылась. В щели показалось лицо — молодое, смуглое, с янтарными глазами. Та самая цыганка. Живая. Здоровая.
— Ты, — сказала Вера. — Ты. Зачем ты это сделала?
Цыганка молчала. Только смотрела на нее своими кошачьими глазами.
— Зачем ты приворожила моего мужа? — закричала Вера. — Зачем ты дала ему эту тряпку? Он пьет! Он не спит по ночам! Он смотрит сквозь меня! Он сам не свой!
— Входи, — тихо сказала цыганка. — Не кричи при всех.
Вера толкнула дверь и шагнула внутрь фургона. Темно, пахнет травами, старой тканью и чем-то сладким. Тем самым сладким, от которого тошнит.
— Рассказывай, — сказала Вера, сжимая кулаки. — Или я разнесу здесь все. Клянусь.
Цыганка закрыла дверь. Зажгла керосиновую лампу. И села на старый матрас, жестом приглашая Веру сесть напротив.
— Садись, — сказала она. — Разговор будет долгим.
***
Внутри фургона пахло так, что у Веры закружилась голова. Травы, старые ткани, керосин из лампы — и тот самый сладкий, приторный запах, от которого тошнило. Как от красной тряпки. Как от Андрея по ночам.
Цыганка села на матрас, поджав ноги под длинную юбку. В слабом свете лампы ее лицо казалось восковым, желтоватым — не таким, как в тот день на берегу. Тогда она была синяя, мертвая. Теперь она была живая, но какая-то… не настоящая. Как будто внутри у нее тоже что-то сломалось.
— Садись, — повторила она, кивнув на перевернутый ящик у противоположной стены.
Вера не села. Она стояла, сжимая кулаки, чувствуя в кармане тяжесть красной тряпки, которая жгла пальцы даже через ткань куртки.
— Я не садиться пришла, — сказала Вера. Голос дрожал, но она старалась говорить твердо. — Я пришла за ответами. Что ты сделала с моим мужем?
Цыганка опустила глаза. Долго молчала. Потом подняла их — янтарные, блестящие в свете лампы, полные слез.
— Я не хотела зла, — сказала она тихо. — Ты меня спасла. Ты и твоя собака. Я была мертвая почти. Вода уже в легких. Сердце остановилось. А ты дышала в меня. Ты дышала, пока я не задышала сама.
— Я не про это! — крикнула Вера. — Я про мужа!
— А я про то, что было до, — ответила цыганка, не повышая голоса. — Ты должна понять. Я не просто так. Я хотела отблагодарить. Ты вернула мне жизнь. Я хотела вернуть тебе твою.
— Мою жизнь? — Вера горько рассмеялась. — Ты вернула мне мертвеца! Он пьет, он не спит по ночам, он смотрит сквозь меня, он пахнет болотом! Ты это называешь жизнью?
Цыганка закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись. Она плакала — тихо, беззвучно, как плачут люди, которые привыкли не показывать боль.
— Я сильная, — прошептала она из-под ладоней. — Слишком сильная. Моя бабка говорила — ты слишком сильная, Зарина. Ты сломаешь того, кого захочешь спасти. А я не послушала. Я думала — я помогу. Я сделаю, как лучше. А получилось… получилось, как всегда.
— Что значит «сильная»? — спросила Вера, но голос уже не дрожал — он замер, превратился в шепот.
Цыганка отняла руки от лица. Глаза у нее были красные, опухшие, по смуглым щекам текли слезы, оставляя мокрые дорожки.
— Я умею делать привороты, — сказала она. — Настоящие. Не те, что в интернете пишут. Не на куклу и на свечку. А на кровь. На тоску. На речную воду.
— На речную воду? — переспросила Вера.
— Да. Там, где ты меня спасла. В той воде. Я взяла ее. И твою благодарность. И любовь, которую ты чувствовала к мужу, когда стояла на берегу и молилась за меня. Я взяла все это и связала в узел. В красный узел.
— В эту? — Вера вытащила из кармана тряпку, развернула. Сухая трава посыпалась на пол фургона серым прахом.
Цыганка кивнула.
— Там его волосы. И моя кровь. И твои слезы, которые ты плакала на берегу. Я собрала их. Каждую.
— Ты… ты что, собирала мои слезы? — Вера почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Я не собирала. Они сами пришли. Ты плакала, и ветер нес их к воде. А вода несла их ко мне. Я уже почти мертвая была, но я чувствовала. Твои слезы были теплые. Они меня согрели.
Вера опустилась на ящик. Ноги не держали. Она села, положила тряпку на колени, уставилась на нее невидящим взглядом.
— И что теперь? — спросила она. — Что теперь с ним?
— Он теперь как мертвый, — ответила Зарина, вытирая слезы. — Я вернула его, но вернула не целиком. Часть его осталась там. В реке. Та часть, которая тебя помнила. Которая тебя любила. Она вернулась. А другая часть — которая ушла к той женщине, которая предала тебя — она не вернулась. Она утонула. Навсегда.
— Так он меня теперь не любит?
— Он не может любить, — покачала головой цыганка. — Вообще никого не может. Он марионетка. Я дергаю за ниточки, но я не знала, что так будет. Я думала, он вернется прежним. Добрым, заботливым, любящим. А он вернулся пустым. Потому что я слишком сильно взяла. Слишком много тоски вложила.
— Он пьет, — сказала Вера. — Каждую ночь. Чтобы забыться.
— Он пьет, потому что тоска его сжирает, — ответила Зарина. — Он помнит ту женщину. Ленку. Помнит, но не может к ней уйти. Нити не пускают. И тебя помнит. Но не может полюбить. Нити не дают. Он застрял между двумя берегами и тонет. Медленно. Каждый день.
— Сними, — сказала Вера. Голос у нее стал жестким, как лезвие. — Сними сейчас же. Я приказываю тебе.
— Нельзя, — прошептала цыганка.
— Что значит «нельзя»? — закричала Вера, вскакивая. — Ты сделала — ты сними!
— Нельзя! — закричала Зарина в ответ, и в ее крике было столько боли, что Вера отшатнулась. — Нельзя, потому что он уже сросся с этим! Если я сниму — он умрет! Сердце остановится! Он не выдержит разрыва!
— Врешь!
— Не вру! — цыганка схватила Веру за руку, сжала пальцы — холодные, сильные. — Ты хочешь, чтобы он умер? Хочешь? Скажи сейчас. Я сниму. Он упадет замертво. И ты будешь свободна.
Вера вырвала руку. Отступила к двери, прижалась спиной к холодному металлу.
— А если не снимать? — спросила она. — Что тогда?
— Тогда он будет пить. Будет гнить заживо. Будет стоять у окна и смотреть в никуда. Будет пахнуть болотом. И однажды… однажды он уйдет. Не к Ленке, не к тебе — в реку. Вернется туда, откуда я его забрала.
— Сам утопится?
— Или просто ляжет в воду. Как в постель. И уснет. И не проснется.
Вера закрыла лицо руками. Слезы хлынули сквозь пальцы — горячие, соленые, бесконечные. Она плакала, стоя у двери фургона, а цыганка сидела на матрасе и плакала вместе с ней. Две женщины. Две чужие судьбы, переплетенные речной водой и красной тряпкой.
— Только время, — сказала Зарина сквозь слезы. — Время лечит. Может быть, через год, через два нити ослабнут. Он станет человеком. Не тем, кем был. Но живым.
— А если не станет?
— Тогда ты решишь. Сжечь тряпку или оставить. Сжечь — он умрет сразу. Оставить — он умрет медленно. Выбирай.
— Как я могу выбирать? — закричала Вера. — Это не выбор! Это пытка!
— Я знаю, — ответила цыганка. — Прости меня. Прости, если сможешь. Я не хотела. Клянусь своей матерью, клянусь своей бабкой, клянусь той водой, в которой я тонула — я не хотела зла.
Вера открыла дверь, вышла из фургона. На улице было темно, только костер догорал вдалеке, бросая красные отблески на ржавые автобусы. Она прошла мимо цыганки, сидевшей у костра, мимо мужчины в жилетке, который курил и смотрел на нее тяжелым взглядом. Села в машину, завела мотор.
И поехала домой.
Слезы текли по щекам всю дорогу. Она не вытирала их. Не могла. Руки были на руле, глаза смотрели на дорогу, но она ничего не видела — ни фонарей, ни встречных машин, ни разметки. Только красную тряпку, которая лежала на пассажирском сиденье, пахла кровью и медом и жгла ее взгляд.
— Что же ты наделала, — шептала она. — Что же ты наделала, дура. Спасла девку — погубила мужа. Или не погубила? Или он сам себя погубил, когда ушел к Ленке? Или это я виновата, что не умею плавать? Если бы я прыгнула сама — ничего бы не было. Или было бы. Но по-другому.
Она подъехала к дому, припарковалась, поднялась на третий этаж. Ключ долго не попадал в замок — руки тряслись. Наконец дверь открылась.
В квартире было темно. И тихо. Слишком тихо.
— Андрей? — позвала Вера.
Никто не ответил.
Она включила свет в коридоре, прошла на кухню. Пусто. Заглянула в спальню. Пусто. Сердце упало куда-то в живот.
— Андрей! — закричала она.
И тут услышала. Из ванной доносился странный звук — хрип, всхлип, потом глухой удар.
Она бросилась туда, толкнула дверь.
Андрей лежал на полу. В луже рвоты. Белый, как мел, глаза закрыты, губы синие. Изо рта тонкой струйкой текла слюна, смешанная с желчью и остатками водки.
— Господи! — закричала Вера, падая на колени рядом с ним. — Андрей! Андрей, ты слышишь меня?
Он не отвечал. Она перевернула его на бок, как учили когда-то на курсах первой помощи, подложила под голову полотенце. Потом встала, намочила тряпку холодной водой, начала вытирать его лицо, его губы, его шею.
— Только не умирай, — шептала она сквозь слезы. — Только не умирай, слышишь? Я тебя не отпущу. Я не для того тебя спасала, чтобы ты тут подох в ванной.
Он открыл глаза. Мутные, красные, невидящие. Посмотрел на нее. Не узнал. Потом узнал. И улыбнулся — криво, жалко, по-детски.
— Верка, — прошептал он. — Ты вернулась.
— Я вернулась, дурак, — ответила она, вытирая его лицо. — А ты что наделал? Зачем столько налил?
— Хотел забыться, — ответил он. — Не забылся. Помню все. И тебя помню. И ее. И ту воду.
— Какую воду?
— Которую ты мне не рассказывала. Я сам видел. Во сне. Ты стоишь на берегу, плачешь, а я в воде тону. И ты не прыгаешь. Потому что не умеешь плавать. А я кричу тебе: «Не надо! Не прыгай! Я сам!» И тону. И мне хорошо. Потому что там тихо. Там нет боли.
— Замолчи, — сказала Вера. — Замолчи, слышишь? Сейчас я тебя отмою, уложу в постель, и завтра будет новый день.
— Не будет нового дня, — ответил он. — Дни кончились. Остались только ночи. И вода. Черная, теплая вода. Она зовет меня. Каждую ночь зовет.
Она отмыла его. Сняла грязную, мокрую одежду, вытерла тело, одела в чистое белье. Он не сопротивлялся — висел на ней тряпкой, безвольный, тяжелый, как мешок с костями. Она довела его до спальни, уложила на кровать. Он лег на спину, вытянул руки вдоль тела, и его глаза снова открылись. Уставились в потолок.
— Андрей, — позвала она.
Он не ответил.
— Андрей, ну посмотри на меня. Ну пожалуйста.
Он медленно повернул голову. Посмотрел на нее. В его глазах не было ничего — ни любви, ни ненависти, ни боли. Только пустота. Серая, бесконечная пустота.
— Утопи меня, — сказал он вдруг. — Как ту девку. Верни меня в реку.
— Что ты говоришь? — всхлипнула Вера.
— Верни, — повторил он. — Там хорошо. Там не больно. А здесь больно. Каждую минуту. Каждый вздох. Я хочу туда. В черную воду. Чтобы тихо. Чтобы никого. Чтобы меня не было.
— Ты мой муж, — сказала Вера, сжимая его холодную руку. — Ты отец моего ребенка. Ты — моя жизнь.
— Я труп, — ответил он. — Живой труп. Ты сама это знаешь. Просто боишься сказать.
Она не ответила. Только легла рядом, обняла его, прижалась щекой к его плечу. От него пахло рвотой, водкой и тем самым болотом — сладким, приторным, тошнотворным. Она зажала нос, но не отстранилась.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Даже такого. Даже мертвого. Даже проклятого. Люблю.
Он не ответил. Только дышал — ровно, медленно, как заводной.
Дружок заскулил в коридоре.
Вера лежала рядом с мужем до самого утра. Не спала. Смотрела на потолок и думала. О том, что сказала цыганка. О том, что у нее в кармане лежит красная тряпка, в которой завязана жизнь Андрея. Если она сожжет ее — он умрет. Сразу. Сегодня. Завтра. Через минуту после того, как огонь коснется ткани. Если оставит — он будет пить. Будет гнить. Будет стоять у окна и смотреть в никуда. И однажды уйдет в реку сам.
— Выбирай, — шепнула она себе. — Выбирай, Вера. Смерть быструю или смерть медленную. Другого выбора нет.
Она встала на рассвете. Оделась. Взяла красную тряпку. Дружок поднялся с коврика, подошел к ней, вильнул хвостом.
— Пойдем, — сказала она ему. — Пойдем на реку.
Они вышли из дома. Город еще спал — серый, промозглый, затянутый туманом. Вера шла по пустым улицам, сжимая в кулаке красную тряпку, и не чувствовала холода. Дружок трусил рядом, иногда поднимал голову, смотрел на нее мутными глазами и снова опускал.
Они вышли на набережную. Ту самую, где три месяца назад она стояла на берегу и смотрела, как тонет цыганка. Где Дружок прыгнул в ледяную воду. Где началась вся эта история.
Вода была черная. Совсем черная — как деготь, как масло, как та самая тоска, которая сжирала Андрея изнутри. Вера подошла к мосткам, встала на самый край, посмотрела вниз.
— Вот мы и пришли, — сказала она собаке. — К той самой реке. Которая забрала его и не отдала. Или отдала, но не целиком. Или не его отдала, а его тень.
Она разжала кулак. Красная тряпка лежала на ладони — маленькая, смятая, почти невесомая. Но в ней была чья-то жизнь. Чья-то смерть. Чей-то выбор.
— Если я брошу ее в воду — он утонет, — прошептала Вера. — Если сожгу — умрет от разрыва сердца. Если оставлю у себя — будет пить и гнить. Что мне делать, Дружок? Что мне делать, старый пес?
Дружок сел рядом, положил голову ей на колено. Лизнул ее руку. Шершавым, теплым языком. Как тогда, на берегу. Как всегда.
— Господи, — подняла Вера глаза к серому небу. — За что ты дал мне эту собаку? Зачем я спасла ту девушку? Зачем я вообще вышла гулять в тот день? Сидела бы дома — ничего бы не было. Или было бы, но по-другому. Но не так. Не так больно.
Слезы текли по ее щекам. Она не вытирала их. Пусть текут. Пусть смешиваются с речной водой, с туманом, с утренней росой.
— Вода внизу черная-черная, — прошептала она, глядя на свои слезы, падающие в реку. — И я такая же черная внутри. Потому что я все равно его люблю. Даже такого. Даже мертвого. Люблю. И не могу отпустить. И не могу оставить. И не могу убить. И не могу спасти. Не умею плавать. Не умею выбирать. Не умею жить без него.
Она сжала красную тряпку в кулаке. Дружок тихонько заскулил.
— Что же мне с тобой делать, Андрей? — спросила она у черной воды. — Что же мне делать с тобой, с собой, с этой проклятой тряпкой, с этой проклятой жизнью?
Река не ответила. Только волна лизнула мостки — тихо, осторожно, как собака лижет руку.
Вера постояла еще минуту. Потом повернулась и медленно пошла домой. Дружок за ней. Тряпку она так и не бросила. Не сожгла. Оставила. Спрятала в карман. Потому что не смогла. Потому что любила. Потому что боялась. Потому что надеялась на чудо, которого не будет.
А дома на кровати лежал Андрей. Смотрел в потолок. И ждал. Чего — никто не знал. Может, смерти. Может, спасения. Может, просто утра, чтобы снова налить себе стакан и забыться на несколько часов.
Вера вошла в спальню, села на край кровати, взяла его за холодную руку.
— Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду.
— Зря, — ответил он, не глядя на нее.
— Может, зря, — согласилась она. — Но я все равно останусь.
И заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить соседей. Чтобы не испугать собаку. Чтобы не нарушить ту хрупкую, призрачную тишину, в которой жила ее любовь — безнадежная, безумная, черная, как вода под мостом.
За окном вставало серое промозглое утро. Где-то вдалеке загудел завод, оповещая начало смены. Где-то за стеной сосед включил телевизор. Мир жил своей обычной жизнью. А в маленькой квартире на третьем этаже женщина держала за руку мужчину, который был жив, но не совсем. И который, может быть, когда-нибудь вернется. А может, никогда.
И никто не знал ответа. Даже цыганка. Даже собака. Даже сама Вера.
Она сидела на краю кровати, гладила его холодную руку и смотрела в окно. Там, за стеклом, текла река. Черная, бесконечная, как ее слезы. Как ее любовь. Как ее боль.
— Я не умею плавать, — прошептала она одними губами. — Но я научусь. Ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы однажды вытащить тебя из этой черной воды.
Андрей молчал. Только пальцы его чуть-чуть дрогнули в ее руке. Или ей показалось.
Она улыбнулась сквозь слезы. И осталась сидеть. Потому что больше ей некуда было идти. Потому что это был ее дом. Ее муж. Ее жизнь. Даже такая. Даже черная. Даже безнадежная.
— Люблю, — прошептала она. — Все равно люблю.
И за окном занимался новый день. Ничем не лучше предыдущего. Но все равно — новый.
Конец!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)