— Я не умею плавать… Господи, ну как же так можно жить — тридцать два года, а плавать так и не научилась…
Она сидела на табуретке, поджав колени к подбородку, и смотрела на свои руки. Руки были красные, обветренные, с обкусанными ногтями. Она терла их каждый вечер щеткой, потому что после мытья посуды, после уборки, после стирки они пахли чужим — чужим горем, чужим потом, чужой жизнью, которая влезла в ее дом через порог три месяца назад и теперь не вылезала.
— Зачем я вообще вышла гулять в тот день? Зачем? Сидела бы дома — ничего бы не случилось. И он бы не вернулся. И не пил бы сейчас. И не лежал бы там… как… как…
Она не договорила. Кивнула в сторону спальни, откуда доносилось ровное, механическое дыхание. Андрей не спал. Он лежал с открытыми глазами уже третью ночь подряд. Веки не дрожали, зрачки не двигались — он просто смотрел в белый потолок и дышал. Ровно. Медленно. Как заводная кукла, у которой сломалась голова, но моторчик внутри еще тикал.
— Андрей… — позвала она шепотом. — Ты слышишь меня?
Тишина. Только мерное вдох-выдох.
— Андрей, ну пожалуйста… Скажи хоть слово… Плюнь в меня, ударь, убеги… Только не молчи…
Ничего. Он лежал в той же позе, в какой она оставила его два часа назад. На спине, руки вдоль тела, пальцы вытянуты. Как солдатик. Как покойник, который забыл умереть.
Вера всхлипнула, уткнулась лицом в колени, и слезы потекли снова. Они текли каждый вечер, каждую ночь, каждое утро. Иногда ей казалось, что внутри у нее не сердце, а какой-то бездонный колодец, полный соленой воды. И эта вода все прибывала и прибывала, заливала горло, заливала легкие, заливала душу.
— Я не умею плавать… — повторила она, поднимая голову и глядя на собаку, которая лежала у ее ног. Старый Дружок — седая морда, мутные глаза, шерсть свалялась колтунами на боках. Ему было одиннадцать, он хромал на заднюю левую лапу и спал по восемнадцать часов в сутки. Но в тот день… в тот день он был другим.
Дружок поднял голову, лизнул ее пальцы шершавым, как наждак, языком и тихонько вздохнул. Он все помнил. Он помнил ту воду, ту девчонку, тот крик. Он помнил, как плыл, как хватал зубами мокрую ткань, как тащил из последних сил. И теперь он каждую ночь сидел у двери спальни и скулил — чуял то, чего Вера чуять боялась.
— Давай, я расскажу тебе все сначала, — прошептала Вера, поглаживая пса по жесткой холке. — С самого начала. Мне легче станет. А ты слушай. Ты же помнишь… Ты все помнишь…
Она закрыла глаза, откинулась спиной к стене, и картинка поплыла. Та самая картинка, которую она прокручивала в голове каждую ночь, каждую минуту тишины, каждую секунду, когда Андрей лежал рядом с открытыми глазами и не видел ее.
— Это было три месяца назад. Двадцать третье апреля. Я помню число, потому что на следующий день у нас должна была быть годовщина. Десять лет, Дружок. Десять лет, как мы поженились. А он ушел за два месяца до того. Ушел к этой… как ее… к Ленке. Смешное имя — Ленка. Продавщица в ларьке у дома. Пухлая, с жирными волосами, крашеная блондинка. И как он мог? Как?
Голос у нее сорвался. Она закусила губу, но слезы все равно потекли — по щекам, по подбородку, на старый свитер с катышками.
— Ладно. Не об этом сейчас. О реке. О той проклятой реке, которую я теперь ненавижу больше всего на свете.
Она вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом.
— В тот день я гуляла с тобой. Помнишь? Мы пошли на набережную, хотя я терпеть не могу туда ходить. Там всегда воняет тиной и какой-то химией, вода серая, рыба дохлая плавает. Но ты любил эти места — там много крыс, ты вечно пытался их ловить. Дурак старый.
Дружок вильнул хвостом — один раз, лениво, но вильнул.
— Было холодно. Ветрено. Начало апреля, а снег еще не растаял до конца, лежал грязными кучками вдоль заборов. Я надела твою синюю попону — ту, в которой ты похож на черепашку, помнишь? А сама — джинсы старые, свитер драный, куртка на молнии, которая не застегивалась до конца. Волосы под шапку, руки в карманы. И мы пошли. Ты бегал впереди, нюхал кусты, я ковыляла сзади и думала о нем. Всегда о нем думала. О том, как он там. Счастлив ли. Целует ли свою Ленку. Готовит ли ей свой фирменный суп с клецками, который я так любила. Или уже и ее разлюбил. Мне было так больно, Дружок, что я иногда останавливалась посреди улицы и не могла дышать. Думала — сейчас сердце остановится. Хорошо бы. Все проблемы разом.
Она замолчала, глядя в темное окно. За окном была все та же промзонная ночь: трубы, редкие фонари, грязный снег, который никогда не казался белым. Ничего не изменилось с апреля. Только теперь она знала правду. Или не правду, а какую-то страшную ее половину.
— И вдруг я услышала крик. Сначала подумала — показалось. Ветер, волны, чайки орут — мало ли звуков на реке. Но потом… потом я поняла, что кричит человек. Кричит тонко, по-детски, надрывно, как будто за ним кто-то гонится с ножом.
— Помогите! — закричала Вера, передразнивая тот голос, который до сих пор звучал у нее в ушах. — Помогите, ради бога! Кто-нибудь!
Дружок насторожился, поднял уши. Он узнал этот крик. Он помнил.
— Я побежала на крик. Ты за мной. Мы выскочили на старые деревянные мостки — там, где раньше лодки причаливали, а теперь одни ржавые крюки торчат. И я увидела ее. Она была в воде. Молодая, совсем девчонка. Лет девятнадцать, может, двадцать. Волосы черные, длинные, разметались по воде, как змеи. Юбка длинная, цыганская такая, мокрая, тяжелая — тянет ее ко дну. Она барахталась, но плохо. Очень плохо. Видно было, что она не умеет плавать. Или уже сил нет.
— Помогите! — снова закричала она, захлебываясь, икая. — Я тону! Я тону!
— А я стояла. Понимаешь, Дружок? Я просто стояла как вкопанная. Потому что в этот момент я увидела не ее. Я увидела себя. Себя в двенадцать лет. Себя в той проклятой речке в Рязанской области, куда мы поехали с родителями на лето.
Вера закрыла лицо руками, плечи затряслись.
— Я тогда тоже тонула. Тоже барахталась, тоже кричала. А никто не слышал. Никто. Я помню эту воду — холодную, мутную, с водорослями, которые обматывались вокруг ног, как веревки. Я помню, как захлебывалась, как глотала эту гадость, как в ушах звенело. Меня вытащил какой-то дядька, рыбачивший рядом. Но я уже наглоталась, уже была на том свете. Меня откачали, отходили. Но с тех пор я боюсь воды. До ужаса. До дрожи. До того, что не могу мыться в душе с закрытыми глазами. До того, что даже в ванну не набираю больше чем на два пальца.
Она отняла руки от лица. Глаза у нее были красные, опухшие.
— И вот я стою на мостках, смотрю на тонущую девчонку, и ноги у меня ватные. Я хочу прыгнуть, но тело не слушается. Я помню, как вода заливала мне нос, как я задыхалась, как меня выворачивало наизнанку. И я не могу. Просто не могу. Я кричу ей:
— Держись! Я сейчас! Я кого-нибудь позову!
— А сама стою. Стою как столб. И плачу. Господи, как я плакала тогда… Слезы градом, я их даже не вытирала. Они текли по щекам, по подбородку, капали на куртку. Я грызла кулак, чтобы не заорать в голос. Я молила Бога, которого ненавидела с двенадцати лет. «Господи, ну пожалуйста, ну спаси ее, ну сделай что-нибудь, я все отдам, все что угодно, только пусть она не утонет, только пусть я не вижу этого снова».
— И тут ты. Ты прыгнул. Старый, больной, хромой, с артритом задних лап, ты прыгнул в эту ледяную воду, даже не задумавшись.
— Дружок! Назад! — закричала я. — Назад, кому сказала!
— А ты не слушал. Ты никогда не слушал, когда кто-то тонул. Помнишь, четыре года назад ты вытащил того мальчишку из пруда в парке? А потом его мать на тебя наорала — что ты грязный, что ты ребенка испугаешь, что от тебя воняет. А ты просто вилял хвостом. Ты же не понимал зла. Ты вообще никогда не понимал зла.
Дружок приподнял голову, посмотрел на нее мутными глазами. Он понимал. Все понимал.
— Ты поплыл. К ней. Медленно, тяжело, лапами загребаешь, вода холодная — градусов восемь, не больше. А она уже почти не барахтается, только пузыри пускает. Я стою на берегу и рыдаю в голос. Грызу кулак до крови. Молюсь — не за нее уже, за тебя. «Господи, только дай ему вернуться. Только дай ему выплыть. Он старый, у него сердце больное, он не выдержит. Я лучше сама. Я лучше сама прыгну. Я лучше утону, чем его потеряю».
Вера замолчала. В тишине кухни было слышно, как в спальне Андрей дышит — вдох-выдох, вдох-выдох. Как метроном. Как отсчет времени.
— Ты доплыл. Схватил ее за рукав. Она навалилась на тебя всем телом, чуть не утопила вас обоих. Но ты держался. Ты сильный, Дружок. Сильнее всех людей, которых я знаю. Вы вместе добрались до берега. Ты вылез первым, отряхнулся, лег на песок и замер. А она лежала рядом и не дышала. Вообще не дышала. Лицо синее, губы черные, глаза полузакрыты, белки желтые.
— Я подбежала. Упала на колени рядом с ней. Она не дышала. Я трясла ее за плечи, кричала:
— Эй! Эй, слышишь меня? Не смей умирать! Слышишь? Не смей!
— Ничего. Тишина. Я приложила ухо к груди — сердце не бьется. Или бьется, но так слабо, что я не слышу.
— И тут я вспомнила. Школа. Уроки ОБЖ. Десятый класс. Учительница тетя Зина с красными волосами, которая показывавала на манекене искусственное дыхание. Я тогда смеялась, думала — зачем мне это. Я же не врач. Я же в аптеке работаю, таблетки продаю. А теперь…
Вера всхлипнула, вытерла нос рукавом.
— Я запрокинула ей голову. Зажала нос двумя пальцами. И начала дышать. Рот в рот. Через отвращение, Дружок. Через страх. Через дрожь. Потому что из ее рта пахло рекой — тиной, гнилью, водорослями, дохлой рыбой. И еще чем-то сладким, приторным, как от старых цветов, которые стоят в воде слишком долго. Меня тошнило. Меня выворачивало. Но я дышала. Раз — вдох. Два — выдох. Три — еще раз.
— Потом нажала на грудь. Раз-два-три-четыре. Снова дыхание. Снова нажатия. Я делала это, наверное, минут пять. Может, десять. Я не помню. Я помню только, что у меня болели руки, болели губы, болело все тело. И я плакала. Плакала и дышала. Дышала и плакала.
— И вдруг она кашлянула. Один раз. Потом второй. Потом изо рта у нее полилась вода — грязная, зеленая, с кусочками тины. Она повернулась на бок и ее вырвало. Прямо на песок, прямо на мои джинсы. А я смеялась. Я смеялась сквозь слезы, как сумасшедшая.
— Живая, — шептала я. — Живая, слава богу, живая.
— Она открыла глаза. Янтарные, как у кошки. Посмотрела на меня. И прошептала:
— Ты ангел… Ты меня спасла… Я тебя не забуду…
— Не говори ничего, — сказала я. — Лежи. Я сейчас скорую вызову.
— А она схватила меня за руку. Пальцы у нее были холодные, мокрые, но сильные. И сказала:
— Твоя судьба вернется к тебе… Я обещаю… Ты не пожалеешь…
— Я не поняла тогда. Ничего не поняла. Подумала — бредит, наглоталась воды, мозги не работают. Я вызвала скорую, укутала ее в свою куртку, а сама сидела в одном свитере, тряслась от холода и плакала от облегчения. Дружок лежал рядом, положил голову мне на колени, тоже дрожал. А она смотрела на меня этими своими кошачьими глазами и улыбалась. Тихо так, загадочно. Как будто знала что-то, чего не знала я.
Вера замолчала. Посидела, обхватив себя руками, потом медленно поднялась, подошла к двери спальни, заглянула внутрь.
Андрей лежал все в той же позе. Руки вдоль тела, пальцы вытянуты, глаза открыты и смотрят в потолок. Она подошла, села на край кровати, взяла его за руку. Рука была холодная и неподвижная, как у восковой куклы.
— Андрей… — прошептала она. — Ты помнишь тот день? Ты же не знаешь, да? Ты ушел за два месяца до этого. Ты ничего не знаешь. Ты не видел, как Дружок прыгнул в воду. Ты не слышал, как она сказала про судьбу. Ты вернулся через три дня. Вернулся и стал другим. Или не другим? Или ты всегда был таким, просто я не замечала?
Он молчал. Только дышал — вдох-выдох, вдох-выдох.
— Знаешь, — сказала Вера, наклоняясь к самому его уху, — я иногда думаю: а может, не надо было ее спасать? Может, лучше бы она утонула? Тогда бы ты не вернулся. Тогда бы я выплакала тебя за год, за два, и отпустила. Нашла бы другого. Или не нашла, но хотя бы не сходила с ума каждую ночь. А теперь…
Она не договорила. Слезы снова потекли по щекам, капая на его рубашку, на его неподвижные руки, на его лицо с открытыми глазами.
— А теперь я сижу здесь, с тобой, с живым мертвецом, и не знаю, что делать. Собака спасла цыганку, цыганка вернула мужа, а муж пьет и смотрит в потолок. И никто не виноват. Или все виноваты. Я — потому что не умею плавать. Ты — потому что ушел к Ленке. Она — потому что сделала то, что сделала.
Она встала, вернулась на кухню, погладила Дружка по голове.
— И теперь я плачу каждую ночь. И ты плачешь со мной. Только ты — по-своему. По-собачьи. А он — никак. Он вообще больше не плачет. Он вообще больше ничего не чувствует. Он пустой. Как тот песок на берегу. Как та река, в которой тонула цыганка.
Вера взяла со стола старую кружку, налила воды из-под крана, выпила залпом. Потом села на табуретку, обняла Дружка за шею и закрыла глаза.
— Я не умею плавать, — прошептала она в его седую шерсть. — Я никогда не умела плавать. И теперь я тону. Не в воде — в этой жизни. И никто меня не вытащит. Потому что ангелов не бывает. Бывают только дуры, которые спасают тонущих цыганок, а потом расплачиваются за это своими мужьями.
Дружок лизнул ее в щеку. Шершавым, теплым языком. И тихонько заскулил.
За окном занимался серый, промозглый рассвет. Андрей в спальне все так же смотрел в потолок. А Вера все так же сидела на кухне, обнимала собаку и плакала. Плакала тихо, беззвучно, потому что громкие рыдания уже кончились три недели назад. Остались только эти — сухие, горькие, бесконечные. Как та река, которая течет и течет, и никто не может переплыть ее, потому что никто не умеет плавать.
***
Звонок в дверь раздался в десять вечера. Вера сидела на диване перед выключенным телевизором, смотрела в черный экран и думала о том, как же тихо в этой квартире. Раньше здесь всегда было шумно — Андрей включал музыку, когда готовил ужин, Дружок грыз свои игрушки, телевизор работал фоном. А теперь тишина стояла такая плотная, что закладывало уши. Только холодильник гудел на кухне и где-то за стеной сосед сверлил перфоратором, напоминая, что жизнь продолжается. У других людей. Не у нее.
Она не ждала гостей. Друзья перестали звонить после того, как Андрей ушел — не потому, что они были плохими, просто Вера сама от них отгородилась. Не отвечала на сообщения, не поднимала трубку, не открывала дверь. Ей хотелось, чтобы весь мир исчез, растворился, перестал существовать. Осталась бы только она и ее боль. И Дружок. Дружок всегда оставался.
Звонок повторился — настойчивый, длинный, почти истеричный.
— Кого там принесло в десять вечера? — пробормотала Вера, поднимаясь с дивана. — Сказала же в домофон — не беспокоить…
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле, как пойманная птица.
За дверью стоял Андрей.
Она не узнала его сначала. Он похудел — сильно, страшно. Скулы торчали, под глазами залегли черные тени, борода отросла неровными клоками. Он был в той же куртке, в которой ушел полгода назад — синей, потертой на локтях. Но куртка теперь висела на нем мешком. Он казался ниже ростом, хотя это было невозможно. Просто сжался, скукожился, как осенний лист.
— Открывай, — прошептала Вера сама себе. — Не открывай. Открывай. Не смей открывать.
Звонок прозвенел в третий раз. И тут же раздался стук — глухой, отчаянный, кулаком по косяку.
— Вера… — донеслось из-за двери. Голос был хриплый, чужой, но это был его голос. Тот самый, который она слышала каждую ночь во сне. — Вера, пожалуйста… Открой…
Она дрожащей рукой повернула замок. Дверь открылась, и он предстал перед ней — весь, целиком, живой. Стоял на пороге, опираясь плечом о косяк, и смотрел на нее. Глаза у него были красные, опухшие, полные слез.
— Здравствуй, — сказал он.
— Убирайся, — ответила Вера. Губы у нее дрожали так сильно, что слова выходили кривыми, ломанными. — Убирайся отсюда. Ты не имеешь права…
Она попыталась захлопнуть дверь, но Андрей поставил ногу на порог. Не грубо, не настойчиво — просто поставил, как будто нога сама собой легла между дверью и косяком.
— Пожалуйста… — повторил он. — Выслушай меня. Хотя бы пять минут. А потом я уйду. Навсегда. Только выслушай.
— Пять минут? — Вера засмеялась — горько, истерично, почти безумно. — Ты ушел на полгода, Андрей. Полгода! Ни звонка, ни сообщения, ни записки. Я думала, ты умер. Я в морги звонила, в больницы, в полицию. А ты жил с ней. С этой… Ленкой. Жил и трахал ее в моей постели? В нашей постели?
— Вера…
— Не смей меня так называть! — закричала она. — Ты потерял это право! Ты его потерял, когда сказал, что я для тебя как сестра! Сестра, понимаешь? Десять лет брака, двое детей, один из которых умер у меня на руках, а ты говоришь — сестра!
Слезы хлынули из ее глаз. Она не вытирала их, не прятала — пусть видит, пусть захлебнется от стыда, если у него вообще осталась совесть. Но Андрей не отводил взгляд. Он смотрел на нее, и в его глазах была такая боль, что Вера на мгновение испугалась.
— Я очнулся, — сказал он тихо. — Три дня назад. Я не знаю, где я был эти полгода. Я ничего не помню. Совсем ничего. Просто провал. Черная яма.
— Прекрати врать! — выкрикнула Вера. — Ты прекрасно помнишь, как собирал сумку! Как сказал, что между нами все кончено! Как хлопнул дверью!
— Я помню это, — кивнул Андрей. — Помню, как уходил. Но что было после — нет. Ни одного дня. Я очнулся в каком-то парке на скамейке. Без документов, без денег, без телефона. Весь в грязи, воняющий перегаром, хотя я почти не пью. Я не знаю, как я там оказался. Я не знаю, где жил эти полгода. Я не знаю, кто эта Ленка. Я помню только одно — мне снилась река. Все время снилась река. И ты стояла на берегу. Ты плакала. А я не мог доплыть до тебя. Я тонул, а ты смотрела и не могла помочь, потому что ты… ты не умеешь плавать.
Вера замерла. Эти слова ударили ее в самое сердце. Река. Она не говорила ему про реку. Она никому не говорила про реку, кроме Дружка. Только Дружок знал. И та цыганка. Но та цыганка не знала Андрея. Откуда он мог узнать?
— Не верю, — прошептала она, но голос уже дрогнул. — Не верю ни единому твоему слову.
— И не надо, — ответил Андрей. — Я не требую веры. Я просто пришел посмотреть на тебя. Убедиться, что ты жива. Потому что во сне… во сне ты всегда тонула. Каждую ночь. Ты уходила под воду, а я не мог тебя спасти. Я просыпался в холодном поту, кричал, звал тебя. И тебя не было. Рядом была чужая женщина, которая смотрела на меня как на сумасшедшего. Она кормила меня, поила, укладывала спать. А я видел только тебя. Только твои серые глаза и мокрые волосы.
Он медленно опустился на колени. Прямо на бетонный пол в подъезде. Не на коврик, не на половичок — на холодный, грязный, залитый чьим-то пивом пол.
— Я не прошу прощения, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. — Я не имею права просить прощения. Я просто пришел сказать, что люблю тебя. Всегда любил. И никогда не переставал. Даже когда уходил. Особенно когда уходил.
— Не надо, — всхлипнула Вера. — Не надо, Андрей. Ты разобьешь мне сердце еще раз. У меня уже не осталось кусочков, чтобы собирать.
— Я не буду собирать, — ответил он. — Я буду лежать рядом с этими осколками. Если ты позволишь.
Дружок вышел из комнаты, подошел к порогу, понюхал Андрея. И вдруг — Вера не поверила своим глазам — старый пес, который не подходил к входной двери с того дня, как Андрей ушел, лизнул его руку. Один раз. Коротко. И сел рядом.
— Видишь, — прошептал Андрей. — Даже он не прогнал меня.
Вера закрыла лицо руками. Слезы текли сквозь пальцы, капали на пол, на его плечо, на голову Дружка. Она не знала, что делать. Все внутри нее кричало: «Захлопни дверь! Вытолкай его! Он предатель! Он бросил тебя!» Но другая часть — та, что жила в самой глубине, в том месте, где она прятала любовь к нему, чтобы она не сгорела от боли — эта часть шептала: «Пусть войдет. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на час. Ты же так скучала. Так безумно, так отчаянно скучала, что каждое утро просыпалась с его именем на губах».
Она опустила руки. Посмотрела на него — на коленях, в грязной куртке, с красными глазами. И сказала:
— Заходи. Но только на одну ночь.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, Верочка.
Он поднялся, перешагнул порог, и она почувствовала его запах. Не тот, прежний — мыльный, табачный, с нотками кофе, который она так любила. Другой. Странный. Как будто он пришел с болота. Сырой, земляной, с примесью чего-то сладкого, приторного. Как от старых цветов. Вера поморщилась, но ничего не сказала.
Они прошли на кухню. Андрей сел на тот самый табурет, где она просиживала ночи напролет, глядя в темное окно. Дружок устроился у его ног.
— Ты голодный? — спросила Вера.
— Не помню, когда ел, — ответил он.
Она достала из холодильника суп, разогрела в кастрюле, налила в тарелку. Он ел медленно, не поднимая глаз. А она сидела напротив и смотрела на него. Вживую. Живого. Не на фотографии, не во сне — настоящего. У нее щипало в носу, и она то и дело вытирала слезы, делая вид, что чешется глаз.
— Расскажи мне, — попросил он, отодвигая пустую тарелку. — Расскажи, что было после того, как я ушел.
— А что рассказывать? — пожала плечами Вера. — Первый месяц я не вставала с дивана. Дружок приносил мне тапки и лизал руки. Я не мылась, не причесывалась, не ела. Потом я поняла, что если я не встану, то умру. А умирать мне не хотелось. Просто очень больно было жить.
— Прости, — прошептал он.
— Не надо. Я уже сказала — не надо извиняться. Это ничего не меняет.
Она встала, убрала тарелку в мойку, вытерла руки полотенцем.
— Ты будешь спать на диване, — сказала она. — Постель я принесу.
— Хорошо.
Вера достала из шкафа чистое белье, положила на диван, принесла подушку и одеяло. Андрей молча смотрел на нее. Она чувствовала его взгляд спиной, затылком, каждой клеточкой тела.
— Спокойной ночи, — сказала она, не оборачиваясь.
— Спокойной ночи.
Она ушла в спальню, закрыла дверь, легла на кровать — на свою половину, ту, которая пустовала полгода — и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Он здесь. В двух комнатах от нее. На диване. В ее доме. В ее жизни, в которую он ворвался так же внезапно, как когда-то ушел.
«Что я делаю? — думала она. — Зачем я его впустила? Он же уйдет снова. Обязательно уйдет. Или не уйдет? А если не уйдет — что тогда? Я смогу снова жить с ним после всего? Смогу не вспоминать каждую ночь, что он был с другой?»
Мысли путались, перебивали друг друга, сплетались в тугой клубок. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Не получилось.
Через час она встала, на цыпочках прошла на кухню — попить воды. И замерла.
Андрей сидел на кухне. За тем же столом, где они только что ужинали. Но свет он не включил. Он сидел в темноте, выпрямившись, как статуя, и смотрел в стену. Не в окно — в стену. Белую, пустую, без единого пятнышка.
— Андрей? — позвала она.
Он не ответил. Даже не повернул головы.
— Андрей, ты чего не спишь?
Молчание. Она подошла ближе, коснулась его плеча. Он вздрогнул, как будто очнулся, медленно повернул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были стеклянные, пустые. Не те красные, полные слез, которые она видела несколько часов назад. Другие. Чужие.
— Что? — спросил он. Голос звучал ровно, без интонации.
— Я спросила, почему ты не спишь.
— Не хочется.
— Хочешь, я чай сделаю?
— Не надо.
Он отвернулся и снова уставился в стену. Вера постояла, посмотрела на него, потом молча налила воды, выпила и ушла в спальню. Легла, укрылась с головой одеялом и заплакала. Не от горя — от странной, щемящей жалости. И от счастья. Да, от счастья — потому что он вернулся. Потому что она снова может смотреть на него, слышать его голос, чувствовать его рядом. Даже если он сидит в темноте и смотрит в стену. Даже если он странный. Даже если от него пахнет болотом.
На следующее утро она проснулась от того, что кто-то гладил ее по голове. Она открыла глаза — Андрей сидел на краю кровати, улыбался. Первая улыбка за полгода. Не та, дежурная, вежливая, а настоящая — теплая, мягкая, с морщинками в уголках глаз.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответила она, еще не понимая, спит она или уже проснулась.
— Я сходил в магазин. Купил продукты. Хочешь, я приготовлю завтрак? Как раньше. Сырники. Твои любимые.
Она села на кровати, хлопая глазами. Он сходил в магазин? Он, который вчера не помнил, когда ел? Он, который сидел ночью в темноте и смотрел в стену?
— Ты… ты сам? — спросила она.
— Сам, — кивнул он. — Я помню, как их готовить. Творог, яйца, мука, щепотка соли. Ты любишь с изюмом, да?
— Да, — выдохнула она. — С изюмом.
— Ну вот видишь. Я все помню.
Он встал, пошел на кухню, и через несколько минут оттуда запахло жареным тестом и ванилью. Вера сидела на кровати, обхватив колени руками, и плакала. Теперь уже точно от счастья. Он вернулся. Он помнит, как готовить сырники. Он помнит, что она любит с изюмом. Может, правда очнулся? Может, правда ничего не помнит про эти полгода? Может, они смогут начать сначала?
Следующие три дня были как в тумане. Сладком, теплом, почти болезненном. Андрей был внимательным, нежным, заботливым. Он убирал квартиру, мыл посуду, выгуливал Дружка. Он покупал ей цветы — ромашки, ее любимые, недорогие, но такие трогательные. Он смотрел на нее и улыбался. Он называл ее «Верочка» и «моя хорошая». Он снова стал тем Андреем, за которого она выходила замуж десять лет назад.
Они гуляли по вечерам. Держались за руки, как влюбленные подростки. Он рассказывал, что хочет найти новую работу, что она у него всегда была кормилицей, а теперь он будет добытчиком. Он говорил о будущем — о том, что они купят машину, съездят на море, может быть, даже заведут еще одного ребенка.
— Я так скучал по тебе, — шептал он ночью, когда они сидели на диване и смотрели старые фильмы. — Ты даже не представляешь, как я скучал.
— Представляю, — отвечала Вера, утыкаясь носом в его плечо. — Я тоже скучала. Каждый день. Каждый час.
— Прости меня, дурака, — говорил он. — Никогда больше. Никогда.
Она верила. Она хотела верить. Она цеплялась за каждое его слово, как утопающий за соломинку, хотя сама всегда боялась воды.
Но по ночам он не спал.
Вера просыпалась в два, в три, в четыре часа и видела, что его нет рядом. Он сидел на кухне. Всегда на кухне. Иногда с включенным светом, иногда без. Смотрел в стену. Или в окно. Или просто в пустоту. Она подходила, обнимала его со спины, прижималась щекой к его лопаткам.
— Андрей, иди спать, — шептала она.
— Не могу, — отвечал он.
— Почему?
— Не знаю. Не хочется.
— Боишься?
— Чего?
— Не знаю. Может, тебе снятся кошмары?
— Я не помню снов, — говорил он. — Я вообще ничего не помню.
Она обходила стул, садилась к нему на колени, обнимала за шею. Он гладил ее по голове — медленно, размеренно, как будто заведенный. Но руки у него были холодные. Всегда холодные. Даже когда в квартире было жарко, даже когда батареи пылали так, что за окном таял снег.
— У тебя руки ледяные, — сказала она однажды.
— Всегда такие были, — ответил он.
— Нет, — покачала головой Вера. — Раньше они были теплыми. Очень теплыми. Я помню, как ты грел меня, когда я замерзала.
— Старею, наверное, — усмехнулся он. — Кровь хуже греет.
Она хотела возразить, но не стала. Не хотелось портить этот вечер. Этот хрупкий, призрачный вечер, который мог рассыпаться от любого неосторожного слова.
На четвертую ночь она проснулась от того, что Дружок скулил. Пес стоял у двери спальни, скреб лапой по полу и тихонько выл. Вера встала, вышла на кухню. Андрей сидел на табурете, в той же позе, что и всегда — прямой, неподвижный, уставившись в стену.
— Андрей, — позвала она.
Он не ответил.
— Андрей, пожалуйста, иди в постель.
Молчание.
Она подошла ближе, положила руку ему на плечо. Он даже не вздрогнул. Как будто не чувствовал.
— Андрей? — голос у нее дрогнул.
Он медленно повернул голову. Посмотрел на нее. И улыбнулся. Но улыбка была не его — чужая, механическая, как у куклы.
— Иди спать, Верочка, — сказал он. — Я скоро приду.
— Ты в порядке?
— Да. Все хорошо. Иди.
Она постояла, посмотрела на него, потом вернулась в спальню, легла, но не уснула. Лежала с открытыми глазами и прислушивалась. Тишина. Только холодильник гудит. И где-то далеко — скулит Дружок.
Через час она снова пошла на кухню, но уже не к Андрею — воды. Он сидел на том же месте. Она налила стакан, повернулась, чтобы уйти, и вдруг остановилась. Ей показалось, или… она принюхалась.
Запах.
Тот самый, который она почувствовала, когда он вошел в квартиру в первый раз. Сырой, земляной, с нотками тины и чего-то сладкого, приторного. Как от старых цветов, которые стоят в воде слишком долго. Как от той цыганки, когда она кашляла речной водой.
Вера замерла, сжимая стакан. Потом медленно подошла к Андрею, наклонилась, вдохнула его запах — от волос, от шеи, от ворота рубашки.
Болото. Сухая трава. Мед. И еще что-то — металлическое, резкое, как запах крови.
— Что с тобой? — прошептала она. — Ты пахнешь не так.
— Как? — спросил он, не поворачивая головы.
— Не знаю… Болотом. И еще… цветами. Какими-то старыми цветами.
— Может, шампунь новый, — равнодушно ответил он. — Я купил в магазине.
— Ты не менял шампунь, — сказала Вера. — Я видела. Ты взял мой.
Он замолчал. Долго молчал. Потом встал, потянулся, зевнул.
— Пойду спать, — сказал он. — Устал что-то.
Он прошел мимо нее, даже не взглянув, и лег на диван. Через минуту Вера услышала его ровное дыхание. Заснул мгновенно. Как будто выключили.
А она осталась на кухне. Поставила стакан на стол, села на его табуретку — теплую еще от его тела — и уставилась в ту же стену, в которую он смотрел часами. Стена была белой, чистой, без единой трещинки. Ничего особенного.
— Что с тобой происходит, Андрей? — прошептала она в пустоту. — Ты вернулся. Ты такой хороший, такой ласковый днем. Но ночью… ночью ты как будто умираешь. Сидишь и смотришь в никуда. И пахнет от тебя не так. Совсем не так.
Она закрыла лицо руками и заплакала. Плакала тихо, чтобы не разбудить его. Слезы текли по щекам, капали на колени, на старый свитер с катышками.
— Я не понимаю, — шептала она. — Я так счастлива, что он вернулся. Но я так боюсь. Боюсь, что это не он. Или он, но не совсем. Или он, но сломанный. Или… или его кто-то подменил.
Она встала, подошла к ванной, включила свет. Посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, распухший нос, мокрые щеки.
— Ты плачешь от счастья или от страха? — спросила она у своего отражения.
Отражение не ответило. Только всхлипнуло в ответ.
Она закрыла дверь ванной, села на край ванны, обхватила себя руками и заплакала снова. Громко, навзрыд, как ребенок. Счастье и страх перемешались в ней в один тягучий, липкий ком, который застревал в горле и не давал дышать.
— Он вернулся, — шептала она. — Он вернулся, он меня любит, он делает сырники с изюмом, он гладит меня по голове. Но у него холодные руки. И он пахнет болотом. И он не спит по ночам. И я боюсь. Боюсь спросить его, что случилось. Боюсь, что если спрошу — он исчезнет. Или я узнаю что-то, что убьет меня. Убьет сильнее, чем его уход.
Вера подняла голову, посмотрела на белую плитку, на кран, из которого капала вода, на свое заплаканное лицо.
— Господи, — прошептала она. — За что? Зачем ты вернул его, если он теперь не его? Или я сошла с ума? Может, это мне кажется? Может, я просто боюсь счастья? Может, я сама придумываю эти запахи и эти ночные бдения?
Она встала, умылась холодной водой, вытерла лицо полотенцем. В зеркале отражалась женщина — уставшая, потерянная, напуганная. Но в глазах у этой женщины горел маленький огонек надежды. Он вернулся. Он здесь. Пока он здесь — есть шанс.
Вера выключила свет, вернулась в спальню, легла на кровать. Андрей спал на диване, свернувшись калачиком, поджав ноги к животу. Как ребенок. Как щенок. Она смотрела на него через приоткрытую дверь и думала:
«Я не знаю, что с тобой. Я не знаю, почему ты пахнешь болотом. Я не знаю, почему ты не спишь по ночам. Но я знаю одно — ты вернулся. И я ни за что тебя не отпущу. Даже если ты теперь не совсем ты. Даже если ты призрак. Даже если ты проклят. Ты мой. И я твоя. И мы справимся».
Она закрыла глаза, и слезы снова потекли. Но теперь — от счастья. Только от счастья. Или она себя убеждала в этом. Или нет.
В любом случае, она плакала. Плакала и улыбалась. И не знала — это начало новой жизни или конец старой.
Продолжение ниже!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)