РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Время шло.
Федька Горелов перестал быть тем тощим, забитым мальчонкой, которого все называли голодранцем.
Ему пошёл восьмой год, и жизнь его переменилась до неузнаваемости — не снаружи, может, а внутри. И снаружи тоже.
Антонида, та самая добрая женщина у леса, сделала для него больше, чем родная мать.
Она не просто кормила его и одевала — она выхлопотала ему место в приходской школе
. Как это случилось?
Однажды осенью, когда листья уже облетели и первые заморозки посеребрили траву, Антонида оделась потеплее, взяла в руки клюку и отправилась в волость, к отцу Димитрию.
Федька ждал её на опушке, кутаясь в старый, но тёплый армяк, который она ему сшила из овечьей шерсти. Он не знал, о чём она будет говорить с батюшкой, но сердце его колотилось.
Вернулась Антонида через два часа, раскрасневшаяся, довольная.
— Всё, Федюшка, — сказала она, тяжело дыша.
— Будешь учиться. Отец Димитрий согласился. Школа при храме, с января начнётся. Два класса, а там видно будет.
Федька не поверил своим ушам.
Он слышал, что в деревне есть школа — маленькая избушка рядом с церковью, куда ходили дети зажиточных крестьян.
Туда не пускали бедных.
А его пустят?
— А как же платить? — спросил он робко. — Говорят, за ученье деньги берут.
— Я заплачу, — твёрдо сказала Антонида. — Невелики деньги. Сыновья помогают, я травы продаю. А тебя не брошу.
Ты у меня — как внук. А может, и больше.
Федька бросился ей на шею и заплакал. Она гладила его по голове и приговаривала:
— Учись, Федюшка.
Только учёба тебя из этой нищеты вытащит. Будешь грамотный — в люди выйдешь.
Когда Федька впервые переступил порог школы, ему было страшно. Дети местных крестьян — сытые, одетые в чистое, с лаптями на ногах и картузами на головах — посмотрели на него с подозрением. Но Федька был уже не тот оборвыш. Антонида купила ему новую рубаху, штаны из добротного холста, валенки на зиму.
В кармане у него лежало перо и чернильница-непроливайка.
Он выглядел не хуже других.
Учитель, дьякон Пётр, худой строгий старик с седой бородой, велел всем сесть.
Федька сел на последнюю лавку, боясь поднять глаза
. Но когда начался урок, он забыл о страхе. Буквы, которые когда-то показывал ему Иван, теперь складывались в слова.
Он учился жадно, глотал каждое слово учителя, запоминал молитвы, складывал слоги в предложения. К концу первой зимы он читал лучше всех в классе.
— Господь одарил тебя умом, — сказал ему однажды отец Димитрий. — Не зарывай талант в землю.
Дома, в избе Гореловых, никто не знал, что Федька ходит в школу. Аксинья думала, что он по-прежнему бегает к Антониде на подённую работу.
И когда однажды соседка Марфа сказала ей: «А твоего Федьку в школе видели!», Аксинья вспылила.
— Что в школе? — закричала она на сына, когда тот вернулся. — Ты что, грамотей выискался?
Кто за тебя платит? Откуда деньги?
— Антонида платит, — тихо сказал Федька.
— Антонида?! — Аксинья схватила ухват. — Да я к ней пойду!
Что она моего сына к себе приваживает? У неё своих нет, так она чужих портит?
Она накинула платок и, хромая, пошла к лесу. Федька побежал следом, умоляя не скандалить, но Аксинья не слушала.
Она ворвалась в избу Антониды без стука, как вихрь.
— Ты что творишь, старая? — заорала она. — Моего сына в школу таскаешь?
Деньги на него тратишь? Кто тебя просил?
Антонида спокойно встала, перекрестилась и сказала:
— Никто не просил. Сама решила. Федька — хороший мальчик, ему учиться надо.
А ты, Аксинья, радоваться должна, что кто-то о твоём сыне заботится.
— Не нужна мне твоя забота! — кричала Аксинья. — Не суйся в нашу жизнь!
Сами разберёмся!
— Вы уже разобрались? — тихо спросила Антонида. — Муж твой пьёт, ты хромая, косая, в доме ни хлеба, ни дров.
Чем ты ему поможешь? А я помогу. И никто мне не указ.
Аксинья хотела ещё что-то сказать, но запнулась.
Она оглядела чистую избу, иконы, горящую лампаду, потом посмотрела на Федьку — он стоял в углу, бледный, сжавшись, и смотрел на неё с мольбой.
И вдруг она поняла, что проигрывает. Сын уже не принадлежал ей.
Он выбрал другую.
— Чтоб ты провалилась, — прошипела она и вышла, громко хлопнув дверью.
Федька хотел бежать за ней, но Антонида остановила его.
— Не ходи, — сказала она. — Пусть остынет. А ты оставайся.
Я тебя накормлю.
С тех пор Федька перестал бояться матери.
Он приходил домой только ночевать, а всё остальное время проводил у Антониды.
Аксинья пробовала ругаться, кричать, даже била его однажды веником, но Федька молча терпел, а наутро всё равно уходил к лесу.
Он чувствовал себя там, у Антониды, как дома.
Там пахло травами и хлебом, там его не обзывали голодранцем, там он был нужен.
Митрий, отец, на всё это смотрел равнодушно. Он лежал на печи, пил, когда давали, и не вмешивался. Однажды только спросил:
— Федька, а эта бабка-то, Антонида, даёт тебе чего?
— Даёт, — ответил Федька.
— Ну и ладно, — сказал отец и отвернулся к стене.
Иван, сын Антониды, приезжал из города два-три раза в год.
Каждый раз он привозил Федьке гостинцы: то пряник, то леденец на палочке, то горсть конфет в бумажках.
Федька никогда раньше не пробовал сладкого — только мёд разве что, да и тот редко.
Конфеты он разворачивал бережно, клал на язык и замирал от восторга. Сладкая, тягучая радость растекалась по рту, и он закрывал глаза.
— Нравится? — смеялся Иван.
— Очень, — шептал Федька.
Иван садился с ним заниматься.
Он привозил не только сладости, но и книги — маленькие, с картинками, про зверей и птиц.
Он учил Федьку счёту, писал ему примеры на бересте, объяснял, почему земля круглая и откуда берётся дождь.
Федька слушал раскрыв рот. Всё, что говорил Иван, было как волшебство.
— Дядя Ваня, — спросил он однажды. — А вы в городе живёте?
Там правда дома высокие?
— Высокие, — улыбнулся Иван. — В два и в три этажа. И улицы мощёные, и фонари горят по вечерам.
— И я когда-нибудь там буду жить? — спросил Федька.
— Будешь, — сказал Иван серьёзно. — Если выучишься. Если будешь стараться.
Федька старался изо всех сил.
Так шли годы.
Федька рос. К десяти годам он вытянулся, стал выше сверстников. Лицо его, прежде бледное и худое, налилось здоровьем, щёки порозовели. Глаза у него были зелёные, светлые, с искоркой — совсем не такие, как у родителей. У матери — карие, косые, у отца — мутные, бесцветные.
А у Федьки — чистые, как весенняя трава. Волосы были русые, почти белые, мягкие, вились на затылке. Он стал красивым мальчиком — этого никто не замечал, кроме Антониды.
— Красавец ты у меня, — говорила она, глядя на него.
— И умница. Не в Гореловых ты, видно, пошёл.
Федька улыбался.
Он давно уже называл Антониду мамой — но только когда они были вдвоём.
При других он звал её «тётя Антонида» или просто молчал. Но когда они оставались одни в избе, он подходил к ней, прижимался и шептал:
— Мама...
И она гладила его по голове и отвечала:
— Сынок...
Однажды, в зимний вечер, когда за окном выла метель, Федька сидел у печи и читал книжку, которую привёз Иван.
Антонида вязала варежки — ему на зиму. В избе было тепло, пахло сушёными яблоками и можжевельником.
Федька поднял глаза на Антониду и вдруг спросил:
— А почему вы меня так любите? Я ведь чужой.
Антонида отложила вязание, посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты не чужой, Федюшка, — сказала она. — Ты — мой. Бог послал мне тебя, когда я уже не ждала. Свои дети выросли, уехали. А ты пришёл — маленький, голодный, синий от холода. Я в тебе душу отогрела. И ты меня отогрел. Мы друг другу не чужие.
Федька встал, подошёл к ней, обнял. И заплакал — тихо, без звука. Антонида плакала тоже, но улыбалась.
За окном выла вьюга, заметала дороги, заносила избы по самые крыши.
Но в этой маленькой избушке у леса было тепло и светло.
И Федька знал: что бы ни случилось, у него есть дом. Настоящий.
А дома, у Гореловых, было по-прежнему темно и холодно. Митрий пил и лежал, Аксинья скандалила с соседями и жаловалась на жизнь. Федька приходил туда только ночевать, и всё чаще думал: когда же он вырастет совсем и сможет уйти навсегда?
Но пока он ходил в школу, помогал Антониде, учился грамоте и ждал приезда Ивана. Жизнь его менялась с каждым годом. Из голодранца он превращался в человека. И это было главное чудо.
****
До той поры Федька не знал, что такое дружба. В деревне его сторонились, родители запрещали детям водиться с голодранцем. Да и сам он не искал компании — было некогда, да и страшновато: а вдруг обзовут, а вдруг побьют? Он привык быть один. Один в поле, один в лесу, один на полатях в холодной избе.
Но когда он начал ходить в приходскую школу, всё переменилось.
Школа была маленькая — одна комната с низким потолком, закопчённая лампада перед образом Спасителя, длинные лавки и учительский стол. В ней учились дети со всей округи: и из Задолья, и из соседних деревушек — Жуковки, Осиповки, Ключей. Крестьянские дети, такие же, как он, но чаще сытые и одетые получше. И среди них Федька нашёл тех, кому стал не безразличен.
Первый друг Гришка Соболев.
Гришка был сын кузнеца — коренастый, с твёрдыми кулаками и вечно взлохмаченными русыми вихрами
. Он не боялся никого и ничего, и в классе его побаивались.
Но Гришка почему-то приметил Федьку на второй неделе занятий. Увидел, как тот бойко читает по славянски, услышал, как дьякон Пётр хвалит его, и подсел к нему на лавку.
— Ты, говорят, Горелов? — спросил Гришка, глядя в упор.
— Горелов, — ответил Федька, готовясь к худшему.
— А я Соболев. Драться умеешь?
— Не пробовал, — честно сказал Федька.
Гришка хмыкнул, оглядел его с ног до головы — рубаха чистая, штаны в пору, валенки тёплые, лицо сытое.
— А говорят, вы голодранцы, — протянул он.
— Не похож.
— Раньше голодали, — сказал Федька. — Теперь по-другому.
— Ну и ладно, — решил Гришка. — Будешь со мной сидеть. А если кто тронет — меня зови.
Так у Федьки появился первый защитник. Гришка оказался весёлым и простым. На переменах он таскал Федьку за школу, на задворки, где они играли в бабки или просто валялись в прошлогодней листве. Гришка учил его драться — показывал, как ставить блок, как бить в корпус, как падать, чтобы не ушибиться. Федька не отличался силой, но был быстрым и ловким — сказывались годы беготни босиком по лесам и полям.
Второй друг пришёл неожиданно. В класс привезли новенькую — девочку лет девяти, с чёрными косичками и огромными карими глазами. Звали её Лушка, а по-настоящему — Глафира.
Отец её был мельник, жили они при мельнице на речке, и Лушка считалась зажиточной. Но зазнайства в ней не было ни на грош.
Она села за парту перед Федькой, обернулась и спросила:
— Ты читать умеешь?
— Умею, — ответил Федька.
— Прочти мне, что в книжке написано, — она протянула ему букварь.
— Я только начала учиться, плохо понимаю.
Федька прочёл: «Богъ сотворилъ небо и землю». Прочёл складно, без запинки. Лушка посмотрела на него с уважением.
— Сильный ты, — сказала она. — Мой отец говорит, учёные люди далеко пойдут.
Федька покраснел. Ему ещё никто не говорил таких слов.
Вскоре они втроём — Федька, Гришка и Лушка — стали неразлучны. На переменах сидели вместе, готовили уроки сообща, после школы провожали друг друга до околицы. Гришка жил в центре деревни, Лушка — за мостом, у мельницы, а Федька — у леса, у Антониды.
Но они находили время встречаться.
С Гришкой Федька ходил на речку удить пескарей
. С Лушкой — собирать щавель на лугах. А однажды все трое убежали в лес смотреть на гнездо совы, которое нашёл Гришка
. Сова сидела в дупле старой липы, жёлтые глаза её горели в темноте. Дети замерли, боясь дышать.
А потом сова ухнула — глухо, страшно — и Лушка завизжала, вцепилась Федьке в рукав. Он не вырвался, не засмеялся, а просто сказал:
— Не бойся. Это она нас не тронет.
И Лушка поверила.
Антонида, когда Федька впервые привёл к ней Гришку, всплеснула руками и засуетилась.
— Гость! Вот радость-то! — она поставила на стол горшок с пареной репой, нарезала хлеба, налила в кружки молока. — Кушайте, мальчики, кушайте.
Гришка ел за обе щеки, нахваливал:
— Хорошо у вас, тётя Антонида. А у нас дома мать вечно ругается. А у тебя тихо.
— Тишина — она душу лечит, — улыбнулась старуха.
— Приходите ещё.
Я всегда рада.
Когда приходила Лушка, Антонида особенно радовалась.
Она сажала девочку на почётное место, у икон, расспрашивала про отца-мельника, про мать, про братьев. Лушка отвечала бойко, без стеснения, и всё время поглядывала на Федьку.
— Хорошая девочка, — говорила потом Антонида Федьке. — Добрая. Ты её не обижай.
— Зачем мне её обижать? — удивлялся Федька.
— А затем, что мальчишки глупые, — смеялась Антонида. — Не понимают, когда девочка на них смотрит.
Федька не понимал, но кивал.
Однажды, в воскресенье, все трое сидели на крыльце Антонидиной избы.
Сентябрь только начинался, но уже золотил листья на берёзах. Солнце светило ласково, без летней злости. В огороде поспели яблоки — мелкие, кислые, но сладкие после первых заморозков.
— Федька, — сказал Гришка, жуя яблоко. — А ты кем хочешь стать, когда вырастешь?
Федька задумался. Он никогда об этом не думал — раньше ему хотелось просто выжить. Но теперь...
— Не знаю, — сказал он. — Может, учителем. Как дьякон Пётр. Или писарем в волости.
— А я кузнецом буду, — твёрдо сказал Гришка.
— Как батя. Кузнецы всегда нужны. И денег у них много.
— А я — женой мельника, — сказала Лушка и покраснела.
— Какого мельника? — не понял Гришка.
— Какого-нибудь, — ответила Лушка, глядя в сторону.
Повисло молчание. Ветер шевелил листья, где-то в лесу стучал дятел. Федька смотрел на своих друзей и вдруг почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди. Раньше у него не было никого, кроме Антониды. Теперь были Гришка и Лушка.
И это было почти так же важно, как еда и крыша над головой.
— А давайте никогда не ссориться? — предложил он вдруг.
— Давайте, — согласился Гришка.
— Давайте, — тихо сказала Лушка.
И они ударили по рукам, как это делали взрослые, когда заключали сделку.
Когда друзья ушли, Антонида позвала Федьку в избу.
Она сидела у окна, перебирала сушёные грибы на нитке.
— Ну что, Федюшка, — спросила она. — Хорошо тебе с ними?
— Хорошо, — ответил он. — Очень хорошо.
— А я рада, — сказала Антонида. — Всё, что с тобой происходит, я рада. Друзья — это богатство. Такое, какое не пропьёшь и не потеряешь. Береги их.
Федька подошёл, обнял её.
— Ты у меня самая лучшая, — сказал он. — Ты меня всему научила. И дружить тоже.
— Это ты сам, — улыбнулась Антонида. — Бог дал тебе доброе сердце. А доброе сердце всегда найдет добрых людей.
За окном темнело. Над лесом вставал месяц — тонкий, острый, как серп. Федька сидел рядом с Антонидой, положив голову ей на плечо, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно он был голодранцем, которого все презирали.
А теперь у него была школа, друзья, будущее. И всё это благодаря одной женщине, которая пожалела его в лесу.
— Мама, — прошептал он так тихо, что только она могла услышать.
— Сынок, — ответила она и поцеловала его в макушку.
В избе горела лампада, пахло мятой и сушёными яблоками. Где-то за стеной завывал ветер, но Федьке было тепло и спокойно. Он закрыл глаза и улыбнулся.
Завтра он снова пойдёт в школу. Увидит Гришку, увидит Лушку. А вечером вернётся сюда — домой. Настоящий дом был здесь, а не в чёрной избе Гореловых. И он знал это твёрдо, как знал, что после зимы приходит весна.
****
Зима в тот год пришла рано и зло. Ещё до Покрова ударили морозы, сковали речку синим льдом, засыпали дороги снегом по самую грудь. В Задолье заметно поубавилось жизни: мужики отсиживались в избах, бабы топили печи чем попало, а скотина стояла в хлевах, тощая и сонная. У Гореловых по-прежнему не было ни коровы, ни курицы, ни даже кошки — всё вымерло, всё выели в прошлые голодные годы.
Но Федька теперь не мёрз и не голодал.
Антонида заготовила с осени дрова — целую поленницу у сарая, насушила грибов и трав, наварила варенья из калины и брусники. В её избе всегда было тепло, пахло хлебом и можжевельником.
Федька приходил сюда после школы, садился у печи, доставал книжку и читал вслух, пока Антонида пряла или штопала.
— Громче, Федюшка, — просила она. — Я глуховата стала. Да и так приятнее.
Федька читал псалмы, жития святых, а иногда — ту самую маленькую книжку с картинками, которую привёз Иван.
Про зверей и птиц, про дальние страны, где люди ходят в белых одеждах и едят сладкие плоды с деревьев.
Он читал и сам удивлялся: неужели бывает такая жизнь?
Где нет нужды, где все сыты и счастливы?
— Будет и у тебя, — говорила Антонида, будто подслушав его мысли.
— Бог даст, всё будет.
За месяц до Рождества в школу приехал благочинный — проверять, как учат детей Закону Божию.
Отец Димитрий волновался, дьякон Пётр ходил хмурый.
Федьку вызвали читать молитвы. Он встал, перекрестился и начал ровным, чистым голосом: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…» Благочинный слушал, кивал, а потом сказал:
— Этот мальчик способный. Кто родители?
— Гореловы, — ответил дьякон Пётр. — Из бедных.
— Бедность не порок, — заметил благочинный.
— Пусть учится дальше. Может, в семинарию потом.
Федька не знал, что такое семинария, но слово это запомнил.
Гришка и Лушка гордились им. После уроков они шли втроём к Антониде — пить чай с мятой и мёдом. Антонида всегда ждала их, как родных. Она ставила на стол глиняные кружки, резала хлеб, а иногда — по большим праздникам — доставала из подпола кувшин с топлёным молоком.
— А у нас дома так не угощают, — говорил Гришка, облизываясь. — У нас мать жалеет для гостей. А ты, тётя Антонида, добрая.
— Добрая, — смеялась старуха. — Потому что знаю, что такое голод.
А кто знает, тот не жалеет.
Лушка приносила с мельницы свежие булки — отец выменивал муку у крестьян, и у них всегда был хлеб.
Она тайком совала их Федьке в сумку, когда никто не видел. А он потом отдавал Антониде — та сушила сухари на чёрный день.
Так тянулись дни до самого Рождества.
Сочельник выдался морозным, звёздным. Снег скрипел под ногами, и казалось, что вся деревня укутана в белую шубу.
Федька с утра был у Антониды — помогал мыть полы, ставить тесто, чистить лампадки. Антонида суетилась, напевала что-то старинное, и лицо её светилось радостью.
— Сегодня Христос родился, Федюшка, — говорила она. — День великий. Всё зло отступает, и даже волки в лесу не трогают овец.
Федька знал, что это не совсем так — волки как раз в морозы лютуют, — но перечить не стал.
К вечеру они сели за стол.
На столе стояла кутья — из пшеницы с мёдом и толчёным маком, взвар из сушёных груш, рыбник с вяленой плотвой, капуста квашеная. Небогато, но чисто и сытно. Антонида зажгла свечу перед образом, прочла молитву, потом повернулась к Федьке.
— С Рождеством тебя, сынок, — сказала она.
— Дай Бог тебе здоровья, ума и добрых людей на пути.
— И вас с Рождеством, мама, — тихо ответил Федька.
Она перекрестила его, поцеловала в лоб.
Потом они поужинали, и Федька пошёл домой — ночевать к Гореловым.
Такой уговор был: он живёт у Антониды, но ночует в родительской избе.
Аксинья настаивала, чтобы сын не забывал, откуда он.
В избе Гореловых было темно и холодно.
Лучина дымила, отец лежал на печи пьяный, мать сидела за столом, подперев голову рукой.
Увидев сына, она подняла свой косой глаз.
— Пришёл, голодранец? — спросила она неласково. — У своей бабки нажрался?
— Мам, сегодня Рождество, — сказал Федька.
— Не надо ругаться.
— Рождество? — Аксинья сплюнула. — А мне что с того?
У нас и лампадки нечем зажечь. Всё, что было, муж пропил.
А ты в тепле, в сытости, про мать забыл.
— Не забыл, — тихо ответил Федька. — Я вам принёс.
Он достал из-за пазухи краюху хлеба и кусок рыбника, завернутый в тряпицу.
Аксинья посмотрела, помолчала, потом взяла и положила на стол.
— Ладно, — сказала она. — Спасибо. Иди спать.
Федька залез на полати, натянул на себя армяк.
Спать не хотелось — он слушал, как мать жуёт хлеб, как отец храпит на печи, как за окном скрипит снег под чьими-то шагами
. И думал о том, что Рождество — это не только кутья и свечи.
Это ещё и надежда.
На то, что когда-нибудь все люди будут сыты и добры. Даже такие, как его мать и отец.
Он закрыл глаза и прошептал молитву — ту самую, которую выучил в школе: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое…»
На другой день, на Рождество, к Антониде пришли Гришка с Лушкой. Они колядовали — ходили по деревне с вертепом, пели тропари, собирали гостинцы.
Федька присоединился к ним. Втроём они обошли полдеревни, набрали в мешок кто пирожков, кто горсть орехов, кто просто медных копеек.
Даже Марфа, злая соседка, не выгнала — сунула им по прянику и буркнула: «Христос родился, славьте».
Вечером вернулись к Антониде, высыпали угощение на стол.
Старуха всплеснула руками — сколько всего!
— Вот это праздник! — радовалась она. — Сидите, гости дорогие. Будем чай пить с пряниками.
Сели вокруг стола.
Гришка рассказывал про колядки, Лушка смеялась, Федька смотрел на них и улыбался. Свеча горела, за окном падал снег — крупный, пушистый, и в избе было так тепло и уютно, что забывалось всё: и голодное прошлое, и злая мать, и пьяный отец.
— Федька, — сказал вдруг Гришка. — А ты знаешь, что в городе ёлки наряжают? Игрушками, свечами, конфетами.
— Знаю, — ответил Федька. — Иван рассказывал.
— А давай, когда вырастем, устроим такую ёлку у нас в Задолье? — предложил Гришка.
— Чтобы все могли прийти. И бедные, и богатые.
— Давай, — сказал Федька.
— Я тоже помогу, — добавила Лушка. — Я конфет сделаю.
Они ударили по рукам — как в тот раз, на крыльце. Антонида смотрела на них и улыбалась.
— Растут мои хорошие, — сказала она. — Надежда моя.
За полночь дети разошлись по домам.
Федька проводил Лушку до моста, потом вернулся к Антониде — она попросила остаться, потому что на улице мороз крепчал, идти до Гореловых далеко.
— Переночуешь у меня, — сказала она. — Мать не заругается, я ей объясню.
Федька лёг на лавку, укрытый тулупом.
Антонида погасила свечу, только лампада теплилась перед иконами. В избе было тихо, только половицы поскрипывали да ветер гудел за стеной.
— Мама, — позвал Федька шёпотом.
— Что, сынок?
— Спасибо вам за всё.
— За что, глупенький? — удивилась она.
— За то, что я есть. Что я живу. Что у меня друзья. Что я учусь. Всё это — вы.
Антонида помолчала. Потом сказала негромко:
— Это Бог, Федюшка. А я — только руки Его. Ты просто верь, что всё не зря.
Федька закрыл глаза.
Ему приснилась ёлка — большая, до потолка, вся в огнях. И на ней висели пряники в золотой бумаге. И он тянулся к ним, но не мог достать. А потом кто-то сильный подхватил его на руки, и он сорвал самый красивый пряник. Он смотрел вниз — а там стояла Антонида, улыбалась и плакала от радости.
Утром он проснулся от того, что в избе пахло блинами. Антонида пекла — на сковородке шипело тесто, масло пузырилось.
— Вставай, соня, — сказала она. — Завтрак готов. А потом в школу — учитель сказал, что уроки будут, даже после праздников.
Федька сел на лавку, потянулся.
За окном сияло солнце — яркое, морозное. Снег искрился, как рассыпанный сахар.
Он надел свою новую рубаху, валенки, нахлобучил картуз (тот самый, Антонидин, с блестящим козырьком) и вышел на крыльцо.
Мороз ущипнул за щёки, но Федька только улыбнулся. Он знал: сегодня его ждут Гришка и Лушка.
Сегодня он сядет за парту и будет учить буквы. А вечером вернётся сюда, в тёплую избу, где его любят.
И это было самое главное счастье, какое только может быть на земле.
. Продолжение следует.
Глава 4