Часть 11. Глава 92
Доктор Файнштейн постучал в дверь палаты. Три коротких, сухих удара – привычка, выработанная за тридцать лет работы, когда чётко усвоил: есть пациенты, к которым нельзя входить без предупреждения, даже они находятся в коме. Тем более те, от кого, если рассуждать гипотетически, может зависеть, как скоро ты окажешься на пенсии или сможешь трудиться дальше. Поэтому Илья Наумович, прежде чем войти, сначала услышал «да» и только тогда повернул ручку.
Никита Гранин сидел на кровати, свесив ноги в больничных тапках, и смотрел в окно. За стеклом было серое небо, какое бывает в начале апреля, когда ни снега, ни дождя, а просто влажность, от которой не особо спасают даже батареи центрального отопления. Доктор Файнштейн отметил про себя: пациент уже может самостоятельно одеваться, а обувь на ногах доказывает, что и перемещаться тоже. Правда, выглядит непрезентабельно: серая футболка, спортивные штаны. Не выглядит Никита Михайлович с тем лоском, который прежде отличал его, пока он находился на высокой должности.
– Доброе утро, – приветствовал его Файнштейн. Он закрыл за собой дверь и сел на стул у кровати – не на тот, что стоял в изголовье для посетителей, а на жесткий, с низкой спинкой, который медсестры ставили к процедурному столу. Оттуда лучше видно лицо больного. – Как спалось?
– Здравствуйте, Илья Наумович. Нормально, – Гранин повернулся к нему. Движение вышло резковатым – за несколько недель, проведенных на больничной койке в коме, отвык полностью контролировать собственное тело. – А я вас ждал.
– А я догадывался, – улыбнулся Файнштейн и раскрыл историю болезни, которую принес с собой: довольно пухлая получилась, хотя Никита Михайлович и не был здесь постоянным пациентом, но уж если оказывался на больничной койке, то по серьёзным поводам.
Доктор полистал фолиант, хотя мог бы не смотреть – хорошо запомнил содержимое, и лучше всего показатели последних измерений.
– Как самочувствие, Никита Михайлович? Головокружение не беспокоит? Глотание нормальное?
– Всё нормально, Илья Наумович. Голова иногда кружится, когда резко встаю.
– Это пройдет. Пока вы лежали, вестибулярный аппарат отвык от вертикали. С анализами порядок: гемоглобин подняли до ста десяти, лейкоциты в норме, воспаления нет. Биохимия тоже приемлемая – печень, почки справляются. Давление сто двадцать на восемьдесят, но на фоне терапии, таблетки пока не отменяем. ЭКГ: ритм синусовый, без ишемии. В общем, из реанимации мы вас перевели не зря.
– Значит, домой?
– Домой. Дальше будете лечиться амбулаторно. Я дам направления, рецепты, расписание. Придете ко мне через неделю, потом через месяц. Если что-то пойдет не так – сразу звоните, не ждите планового приема. – Файнштейн помолчал. – Но ничего не пойдет не так. Вы здоровы, Никита Михайлович. Насколько это вообще возможно после того, что с вами было.
Гранин кивнул. Потом улыбнулся – широко, по-мальчишески, той улыбкой, которую Файнштейн за все время лечения видел у него, кажется, впервые. Больные в реанимации вообще редко улыбаются. А те, кто выходит из комы, первое время смотрят на мир как на чужой и пугающий. Коллега смотрел иначе. Файнштейн прекрасно знал, в чём, в точнее в ком причина, и дело было не в лекарствах и восстановлении организма. Есть красивая девушка, которая ежедневно приходит сюда после работы, сидит час или два, а потом едет домой.
Всё то время, пока Гранин находился в коме, она часто навещала его, подолгу с ним разговаривала, держа за руку. Илья Наумович предположил, что возвращение Никита Михайловича случилось именно благодаря ее стараниям, хотя и медицину отменять, конечно, было нельзя.
– Спасибо вам, коллега, – сказал Гранин серьезно, без пафоса. – Я даже не знаю, как вас благодарить.
– Такая у нас с вами работа, Никита Михайлович. Не надо благодарностей, – Файнштейн поднялся. – Завтра к десяти утра оформим документы. До вечера вы еще здесь, можете позвать кого-нибудь в гости, если хотите. Только не перегружайтесь.
Он направился к двери, но на пороге остановился.
– Передавайте привет вашей очаровательной девушке, – сказал он и вышел.
Гранин остался один. Посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Взял. Набрал номер. Лариса ответила не сразу – на пятый гудок, и в голосе ее была та особенная, рабочая усталость, когда человек только что закрыл дверь кабинета и идет по коридору, роясь в сумке в поисках ключей от машины.
– Привет, милая, – сказал Гранин. – У меня отличная новость.
– Тебя выписывают?! – спросила она с надеждой в голосе, мгновенно обрадовавшись.
Никита даже не удивился. Она всегда знала раньше, чем он успевал сказать. По голосу, по дыханию, по паузам между словами. За недели его болезни, кажется, выучила его наизусть. Настолько, что могла предугадывать давление или температуру.
– Завтра утром, – подтвердил он. – Илья Наумович сказал. Всё хорошо, Лариса. Наконец-то смогу вернуться домой. Ты не представляешь, как соскучился по родным стенам.
В трубке повисла пауза. Короткая, но Гранин успел заметить – не радостная. Не та, когда человек улыбается и не может вымолвить ни слова от счастья. Другая. Он не сразу понял, какая именно.
– Это замечательно, Никита Михайлович, – сказала она почему-то сухим официальным голосом. – Я заеду вечером. Поговорим, – и отключилась.
Гранин недоумённо посмотрел на телефон. На экране высветилось: «2 минуты, 14 секунд». Обычно они говорили дольше. Он пожал плечами, положил смартфон на тумбочку и начал собирать вещи – без толку, потому что собирать было особенно нечего, но руки требовали дела. Потом прогулялся по коридору, заглядывая в палаты. Поднялся на лифте до оранжереи, столь любимой до сих пор бывшим главврачом Вежновцом (даже лишившись этой должности, он продолжал следить, чтобы все цветы поливались вовремя).
Затем хотел было прокатиться до административного этажа, но делать этого не стал. Внутри что-то неприятно кольнуло. Гранин предполагал, что его должность кто-то занял, но, честно говоря, думать об этом не хотелось.
Лариса приехала в начале седьмого. Не в шесть, как обычно, а позже. Гранин услышал ее шаги в коридоре – быстрые, уверенные, с легким стуком каблуков по линолеуму. Она всегда так ходила: будто опаздывала, но не очень боялась этого опоздания. Дверь открылась без стука, и Никита не смог не улыбнуться: девушка стояла на пороге в темно-синем платье. Оно было перешито – Гранин заметил это сразу, потому что шов на боку выглядел свежим, а ткань по бокам шла мелкими складками. Живот стал заметнее. Она не скрывала этого, не носила чрезмерно широкой одежды, наоборот – подчеркивала, как будто говорила всему миру: да, я беременна, и что с того. Завидуйте молча.
– Привет, милая, – сказал он.
– Привет, – ответила она.
Лариса прошла, поставила сумку на тумбочку, села на край кровати. Гранин глубоко вдохнул воздух, ощутив легкий аромат духов. На душе привычно потеплело: эта девушка с самого начала их знакомства привносила в его жизнь красоту и покой. Только теперь почему-то выглядела немного настороженной. Они поцеловались, – безо всякой романтики, скорее как два человека, которые расставались на некоторое время.
– Завтра, значит, – сказала она.
– Завтра. Илья Наумович сказал, к десяти оформят документы. – Гранин подвинулся ближе. – Лариса, я хочу…
– Подожди, – перебила она. Не грубо, а так, как перебивают, когда боятся, что не успеют сказать главное. – Сначала я. Ты позволишь?
– Ну, разумеется, милая, о чем ты спрашиваешь?
Она смотрела на него. Взгляд у нее был прямой, без игры, без кокетства – такой бывает у женщин, которые устали ждать и решили, что хватит. Гранин знал этот взгляд. Видел его однажды, много лет назад, в другом месте и при других обстоятельствах. Тогда он не понял, не сумел разгадать, за что поплатился. Сейчас – тем более: тот неудачный опыт ничему его так и не научил.
– Я очень рада, что ты здоров, – сказала Лариса. – Это правда. Я боялась за тебя, Никита. До жути просто. Ночами не спала, представляла всякое. – Она помолчала. – Но теперь ты здоров. И завтра покидаешь клинику.
– Надеюсь, вместе с тобой, – заметил он.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
– Куда именно, Никита Михайлович?
Гранин растерялся. Вопрос был простой, а ответ – нет. Он вообще не думал об этом. Зачем рассуждать об очевидном? Куда еще человек может поехать после клиники? Конечно, домой. Правда, в его квартире было пыльно и пусто, он не был несколько месяцев. В загородном доме – та же история. Хорошо еще, что он нанял служанку, которая регулярно приходит убираться и проверять состояние отопительного котла, а то кто знает, чем бы закончилась эта зима.
– Ко мне, – сказал он. – Или к тебе. Какая разница?
– Разница есть, – ответила Лариса. – И очень большая.
Она встала, подошла к окну. Руки скрестила на груди – так, что живот стал еще заметнее. Гранин смотрел на ее силуэт на фоне серого неба и не понимал, чего она хочет. Она говорила с ним каждый день, приезжала, сидела часами, держала за руку. И теперь, когда все закончилось, когда он здоров и можно наконец жить нормальной жизнью, его девушка задает странные вопросы и смотрит так, будто он что-то должен, но не догадывается.
– Лариса, – сказал он осторожно. – Что-то не так?
– Всё не так, – ответила она, не оборачиваясь. – Ты меня совершенно не слышишь.
– Не слышу чего?
Она повернулась. Лицо ее было спокойным, даже слишком, но под этим спокойствием Гранин различал что-то другое – то, что Лариса прятала за ровным голосом и прямой спиной. Разочарование? Обиду? Он не умел читать ее раньше, не научился и теперь.
– Никита, – сказала она. – Ты завтра выходишь из этой клиники. Ты здоров. Ты снова можешь работать, ходить, жить. Это прекрасно. Но куда ты идешь? В свою квартиру? Где никто не жил столько времени? Там все покрыто толстым слоем пыли. А если ты что-то оставил в холодильнике, то я даже представить боюсь, во что это превратилось.
– Поэтому я и говорю, что мы поедем вместе, – ответил он. – К тебе. Или ты ко мне. Как хочешь.
– Как я хочу? – она усмехнулась, но без злости. Скорее грустно. – Никита Михайлович, вы меня спрашиваете, как я хочу? Вы правда не понимаете?
– Не понимаю, – признался он честно. – Объясни.
Она снова села на кровать. Взяла его руку – сухую, горячую, с тонкой кожей, которая еще не восстановилась после уколов и капельниц. Погладила пальцами бугорок проступающего сосуда.
– Я приезжала к тебе каждый день, – сказала она тихо. – Бросала все. Работу, дела, встречи. Сидела здесь, пока медсестры не начинали ворчать. Думала, ты умрешь. Плакала в машине по дороге домой, чтобы ты не видел. А потом ты вернулся, снова стал самим собой. И я подумала: вот оно. Сейчас все будет по-другому.
– Так и есть, – сказал Гранин. – Все по-другому.
– Нет, – ответила Лариса. – Ничего не изменилось. Ты такой же, как был. – Она отпустила его руку. – Ты не предлагаешь мне ничего. Ничего, кроме «поехали ко мне или к тебе».
– А что я должен предложить? – Он искренне не понимал. – Квартиру? У меня есть квартира. У тебя есть дом. Денег хватает. Машина у тебя, у меня тоже где-то стоит, надо только проверить, заведётся ли. Что еще?
Лариса посмотрела на него долгим взглядом. Таким долгим, что Гранину стало не по себе. Она будто ждала чего-то. Буквально замерла в ожидании, даже дышать стала реже.
– Послушай, – сказала она медленно. – Я ношу твоего ребенка, Гранин.
– Я знаю, – кивнул он. – Помню.
– И ты думаешь, что достаточно сказать «поехали ко мне»?
– А что еще нужно?
Она закрыла глаза. На секунду, не больше. Потом открыла, встала, поправила платье – движение было автоматическим, женщина в положении делает это не глядя, просто потому что ткань постоянно куда-то съезжает. Взяла сумку.
– Лариса, – сказал Гранин, начиная тревожиться. – Ты уходишь? Мы не договорили.
– Мы договорили, – ответила она. – Я все сказала. Ты не услышал. Когда услышишь – позвони.
Она пошла к двери. Шла быстро, как и всегда, но сейчас в этой быстроте было что-то другое – не привычная деловая спешка, а желание уйти, пока не наговорила лишнего. Гранин хотел окликнуть ее, но не успел. Дверь закрылась. Шаги в коридоре удалялись – быстрые, уверенные, с легким стуком каблуков.
Он остался один.