1
— Молчи, а то она услышит, — шипит молоденькая актриса с бледным лицом, покрытым россыпью веснушек. Её подруга, яркая брюнетка, завидев вошедшую миссис Кроу, замолкает, словно подавившись собственным языком.
— Вам нехорошо, милочка? — Анна Кроу склоняется над девушкой и подвигает ей стакан с недопитым пуншем. — На улице нынче холодно. Спектакль окончен. Возвращайтесь скорее, а то говорят, на улицах Лондона небезопасно в последнее время.
Веснушчатую актрису звали Мэри Пэй, но все за глаза называли её Мэри Фри — слишком уж доступна была для мужской части труппы. Она улыбается главной приме театра, а в глазах застыл ледяной ужас. Страх быть разоблачённой. «Неужели она всё слышала? Лишь бы не выдать, что я поняла это», — шепчет она себе и тянет за рукав подругу.
— Доброго вечера, миссис Кроу, — натянуто улыбается брюнетка по имени Долорес, но все зовут её просто Долли. Пунш согрел и разлился в груди. Девушка даже немного захмелела, и страх отступил.
Анна Кроу задержала взгляд на Мэри дольше, чем следовало, и бесшумно вышла из гримёрки. Шёлк её платья прошелестел, словно осенние листья по мостовой.
— Фух, — выдохнула Долорес, когда дверь закрылась. — У меня сердце чуть не выпрыгнуло. Десять лет в этом театре, а всё никак не привыкну.
— Пойдём, — торопила Мэри. — Хочу убраться отсюда.
Они вышли в коридор. Театр уже опустел — только где-то внизу сторож гремел ключами, да сквозняки гуляли по пустым ярусам.
На лестнице темно. Коптилка на стене, заправленная дешёвой ворванью, чадила и мигала, отбрасывая на кирпичные стены пляшущие тени. Мэри, ступив на первую ступень, вдруг остановилась и схватила подругу за руку.
— Ты видела? — показывая вниз, туда, где лестница уходила поворотом в темноту, к старым декорациям.
— Что? — Долорес всмотрелась. Ничего, кроме груды досок, старых задников и сломанного театрального стула, на котором когда-то, говорят, сидел сам Кин[1].
— Там тень. Большая. Словно зверь прошёл.
— Зверь в театре? — Долорес попыталась усмехнуться, но голос её дрогнул. — Крысы, Мэри. Крупные крысы. Тут их полно.
— То не...
— Пойдём, ради бога, — Долорес потянула подругу за собой.
Они все недолюбливали миссис Кроу. Анна — жена хозяина театра и главного режиссёра. Завистники называли её не особенно талантливой. А после гибели младшего сына поговаривали о чёрной магии и колдовстве. Мистер Говард Кроу не верил в пустые разговоры и старался их жестоко пресекать. Потому подружки — Долли и Мэри — так испугались, обсуждая его супругу и называя её ведьмой, околдовавшей хозяина театра.
На улице хлестал холодный ноябрьский дождь. С крыш срывались грязные потоки воды — смесь угольной пыли, сажи и уличной грязи. После такого ливня подолы юбок становятся тяжелее вдвое, а белые перчатки приходят в негодность. Девушки жались друг к другу, держа над головой единственный зонт.
— Ты видела, как она посмотрела на тебя? — спросила Долли.
— Она коснулась моей руки, и словно смерть дотронулась до меня. — Это прозвучало почти театрально.
— Её сынишка Оливер… Он был таким милым, — вдруг тихо проговорила Долорес. В голосе что-то дрогнуло — ей запомнился пятилетний мальчик в синем бархатном костюмчике и белой рубашке с кружевным воротником. Он походил на мать, но взял у неё самое лучшее и светлое. — Мне казалось, что он всегда грустный. Это неправильно, если ребёнок никогда не смеётся и сидит послушно на стульчике в гримёрке, пока мать играет на сцене.
— Ах да, — кивнула Мэри. — Помнишь, он даже отказался от конфет и игрушки, что показывала ему Джейн?
— Эта молоденькая актриса?
— Ага, — ответила она подруге. — Она мила. Поэтому вряд ли приживётся в нашем театре. А эта Анна точно ведьма, и она начала с сына…
Голоса девушек прервал цокот копыт по мостовой. Мэри высунулась под дождь, рискуя шляпкой, и замахала рукой. Кэб с кожаным верхом замедлил ход и, подъехав, остановился напротив. Подружек едва не окатило из грязной лужи. Они дружно вскрикнули. Кучер, сидевший на высоком сиденье позади экипажа, глянул на них и ухмыльнулся.
— Дождь нынче, леди, проливной и холодный.
— Истинно так, — ответила более смелая Мэри. — Подбросьте нас до Тависток-стрит.
— Ковент-Гарден? Актрисы? — улыбнулся в усы кучер. — Шиллинг и шесть пенсов.
— Отчего же вы так бессердечны, сэр? — Мэри поправила шляпку и, кивнув, поставила ногу на подножку двуколки. Тяжёлая мокрая юбка задралась, открыв взору изящную щиколотку.
— Для тебя, красавица, скину три пенса, но не монетой больше, — хрипловато рассмеялся кучер.
— Это же грабёж, — говорила потом Долорес, сидя в двуколке на влажном кожаном сиденье. Внутри пахло лошадиным потом и дешёвым табаком. — Если каждый день ездить на омнибусе — два шиллинга в день, двенадцать в неделю. Это разорительно.
— Так зачем же ты села со мной? — рассмеялась Мэри.
— Затем, что благодаря твоим ножкам кучер скинул нам три пенса.
Девушки рассмеялись. Вскоре потянуло знакомым запахом — гнилых овощей с рынка и сохнущей у печек ветоши. Тависток-стрит.
Долорес стащила промокшие перчатки и принялась растирать озябшие пальцы.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, глядя, как за мутным стеклом проплывают огни Стрэнда, расплывающиеся в дождевых потёках. — Анна сегодня опять сидела в гримёрке одна. После спектакля. Я заходила за шпилькой — она даже не обернулась.
— Она ни на кого не оборачивается с тех пор, как…
— С тех пор как мальчика зарыли, — закончила Долорес жёстко. — Знаешь, что говорят за кулисами? Будто она по ночам встаёт. Ходит по дому и ищет его.
Кэб качнуло на повороте, и где-то снаружи, перекрывая стук копыт, грохнул гром.
— Глупости, — отрезала Мэри, но голос её дрогнул.
Джейн устало смотрела на старый театр. Теперь на Стрэнде есть более красивые и прибыльные актёрские площадки. Минуло двенадцать лет. Она вдруг вспомнила подруг — Долли и Мэри, исчезнувших как-то в один из вечеров. Их никто не нашёл. Да и кому было дело до актрис, приехавших из провинции строить карьеру? Тем более, когда звезда Анны Кроу не закатилась.
***
Теперь Джейн тридцать один. А тогда, в свои девятнадцать, она была полна надежд, как и все молодые актрисы — если не стать знаменитостью, то подыскать себе богатого покровителя или хотя бы любовника, который вытащит из нужды.
Она ушла из театра вскоре после того таинственного вечера, когда пропали Мэри и Долли. Работать с Анной Кроу, которая с каждым днём становилась всё мрачнее, сделалось невыносимо. Режиссёр Кроу сделался несносен и разве что не хлестал актёров плёткой. Платил меньше десяти шиллингов в неделю — и всё после того, как слухи об Анне стали не просто тихим перешёптыванием, а открытыми разговорами. А потом Анна слегла. Несчастный мистер Кроу вымещал обиду и злость на труппе. Джейн ушла. И не жалела.
Она выучилась на медсестру. Курсы Найтингейл были доступны, а на сэкономленные деньги она даже съездила в Кайзерверт — та самая немецкая основательность, о которой потом говорили её пациенты. Она закончила обучение, получила навыки и новую попытку переменить жизнь.
Работала сиделкой у обеспеченных людей. Имея привлекательную внешность, хорошие манеры и знания, она легко находила места, где платили достойнее, чем в театре.
С Робертом они познакомились случайно. Медсестру с отличными рекомендациями посоветовал его старый друг.
Джейн вошла в кабинет. У окна стоял высокий худощавый мужчина и курил. Пальцы его сжимали сигару. Девушка сразу отметила, что заказчик не похож на лондонского денди. В нём чувствовалась военная выправка. Он обернулся. На жёстком обветренном лице Джейн заметила шрам. Рот сжат, хоть губы и имели чувственный изгиб; выступающий подбородок говорил о волевом характере, и лишь в ярких голубых глазах она увидела боль и немой крик о помощи.
Он кивнул ей. Назвался Робертом и велел секретарю принести кофе.
— Я недавно вернулся из Индии. Дела моей фирмы… Хотя сейчас это не имеет значения. Отец недавно умер, а мать лежит после долгой болезни. Ей нужен уход, а вас рекомендовали как опытную сиделку.
Он назвал цену. Джейн удивилась — плата оказалась высока, — и, конечно, согласилась. Тем более ей не пришлось бы искать жильё: предлагали место в доме.
— Вы будете жить и работать в моём поместье в Баттерси, на Принс-оф-Уэльс-Драйв, мисс Джейн. Окна выходят на парк. — Он помолчал и продолжил: — Питание и проживание за мой счёт. Главное, чтобы матушке вовремя давали лекарства и были с ней терпеливы.
— Она не встаёт? — тихо спросила Джейн. Голос её показался Роберту нежным и очень приятным.
— Матушка всё время лежит. Врач говорит, у неё паралич. Но иногда… — он выдержал короткую паузу. — Иногда она встаёт. Это напугало предыдущую сиделку. Хотя я не верю во всякие глупости. Мой друг сказал, что вы не подвержены предрассудкам и профессионал своего дела.
— Когда я могу приступить? — спросила она.
Роберт задержал взгляд своих грустных голубых глаз на её лице и отвернулся к окну.
— Мой экипаж отвезёт вас сейчас же. Если вам нужны какие-то личные вещи…
— У меня их немного, — тихо прервала его Джейн. — Простите, я недавно въехала в комнату рядом с вашим офисом и ещё не разложила вещи. Мне лишь взять пару коробок и чемодан.
— Хорошо, Джейн, — ответил Роберт. — Договорились.
Она ушла. Роберт смотрел ей вслед, и сердце его сжалось. Что-то в ней было такое, чему хотелось довериться. Он вздохнул — стало немного легче. Он не думал, что возвращение домой окажется хуже, чем он мог себе представить. Война в Индии. Повстанцы, дикие звери и сокровища. Всё это отступало на задний план перед новой историей его жизни в доме, который он купил для родителей несколько лет назад.
Роберт отказывался верить в мистические вещи, оставаясь прагматиком — военным и человеком образованным. Вдруг вспомнилась история о младшем брате Оливере. В шесть лет Роберта отдали в закрытую школу — обучаться фехтованию и наукам. Отец навещал его чаще матери. Говард живо интересовался успехами сына и прочил ему карьеру юриста. В пятнадцать Роберт ушёл на торговом корабле в Индию и вернулся лишь спустя одиннадцать лет.
Годы не прошли даром. Он получил офицерское звание, привёз деньги, золото и часами мог рассказывать Говарду о своей жизни в южной стране. Театр сына не интересовал — он не видел в нём дохода, хотя уважал увлечение родителей.
Обосновавшись в Лондоне, Роберт занялся перевозкой и продажей чая, специй и тканей. Дело приносило хорошие деньги. Но внезапно умер отец — при весьма странных обстоятельствах. Сын не распространялся о случившемся. Однако Роберт нашёл Говарда на заднем дворе — обезглавленного. Полиция Скотленд-Ярда лишь разводила руками. Даже самые именитые сыщики не могли отыскать следов. И лишь один детектив тихо шепнул Роберту на ухо:
— Полиция вам не поможет. Ищите медиума. Или священника.
***
Джейн осторожно поднималась по щербатым ступеням крыльца. Старинный дом Кроу встречал её тишиной. Хотя семья владела особняком не так много лет, казалось, что обитатели пустили здесь корни давным-давно.
Девушку поприветствовал дворецкий — седой мужчина лет шестидесяти, но довольно бодрый для своих лет. Назвался Чарльзом. Улыбался странной, дёрганой улыбкой. Джейн сразу отметила про себя: дворецкий в сильном напряжении. Это бросалось в глаза ей, медику, хотя он старательно скрывал тревогу.
Чарльз познакомил новую сиделку с кухаркой Кэтрин — дородной женщиной с розовыми щеками. В её здоровье усомниться было трудно. Она оказалась разговорчивой, весёлой и, как выяснилось, готовила невероятно вкусно.
Слуг трое: высокая, молчаливая женщина лет сорока; темнокожий парень; и девушка — маленькая, темноглазая, с той особой грацией, что бывает у людей, выросших в иной культуре. Наверное, из Индии, решила Джейн. Сита оказалась милой, улыбчивой и прекрасно говорила по-английски. Дворецкий проводил Джейн в покои матери Роберта. Девушка вошла и остановилась. Посреди большой комнаты стояла кровать, на которой лежала больная.
Она не сразу узнала Анну Кроу.
Когда-то эта женщина выходила на сцену под свет софитов, и зал замирал. Теперь перед Джейн лежала иссохшая старуха — но не мумия, а просто очень больная, очень уставшая женщина. Лицо её осунулось, кожа побледнела и истончилась, но жизнь ещё теплилась. Седые волосы разметались по подушке. Глаза закрыты.
Джейн тихо поздоровалась, разглядывая безучастное лицо. Когда-то эти черты знал весь театральный Лондон. Теперь нижняя челюсть чуть выдавалась вперёд, отчего рот оставался приоткрытым. Анна дышала тяжело, с хрипом.
Вдруг веки дрогнули.
Старуха открыла глаза. Водянистые, выцветшие — такими они бывают у долго болеющих. Но когда взгляд её остановился на Джейн, в глубине зрачков мелькнуло что-то осмысленное. На мгновение в них появилась та самая искра, что когда-то зажигала залы.
— Здравствуйте, — мягко улыбнулась Джейн, приближаясь. — Меня зовут Джейн. Можно просто Дженни. Ваш сын Роберт нанял меня ухаживать за вами.
Анна попыталась что-то сказать. Губы зашевелились, хрип стал громче. Джейн подошла совсем близко, ласково коснулась рукой плеча больной поверх одеяла.
— Если вы сможете говорить, это станет…
Внезапно старуха вцепилась в запястье Джейн.
Хватка оказалась нечеловеческой — пальцы сомкнулись стальным капканом. Джейн ахнула, но не от боли — от взгляда, который Анна подняла на неё.
[1] Кин – Эдмунд Кин (1787-1833), величайший английский трагический актёр эпохи романтизма, легенда викторианской сцены.
продолжение следует...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321