Слушайте, а вы замечали, как пахнет старая кухонная губка? Если её вовремя не выбросить, она становится такой скользкой, тяжелой и пахнет чем-то затхлым. Вчера вечером я стояла у раковины в нашей однушке и терла сковородку после ужина. Сковородка была старая, с пригоревшим дном, а губка в моей руке казалась мне идеальным отражением моей жизни. Вроде еще работает, пену дает, но в руки брать противно.
За столом сидел Виктор. Он ел жареную картошку с сосисками. Знаете, этот звук, когда вилка мерно стучит о тарелку? Дзынь-дзынь. Последние 20 лет этот звук был для меня символом стабильности. Муж дома. Муж трезвый. Поел, сейчас пойдет на диван смотреть сериал про ментов. Мы в Нижнем Новгороде, у нас есть квартира, дочь учится на бюджете, в холодильнике — палка колбасы из «Ленты» и банка соленых огурцов. Всё же нормально, да?
Так почему же мне хотелось просто взять эту сковородку и выбросить её в окно вместе с этой картошкой, Виктором и моей собственной жизнью?
Внутри меня будто ворочался огромный, холодный зверь. В психологии это называют «кризисом смыслов», а у нас в народе говорят — «с жиру бесится». Весь вечер я ловила на себе взгляд Виктора. Он чувствовал, что я «какая-то не такая».
— Марин, ты чего? Опять на работе накрутили? — спросил он, выковыривая укроп из-за зуба.
— Нет, Вить. Просто… устала.
— Ну, выходной же впереди. Выспишься, и всё пройдет. Давай, чай попей и ложись.
Слушайте, давайте начистоту: Эта фраза «выспись — и пройдет» — она как заклеивание открытого перелома пластырем с уточками. Я смотрела на Виктора, на его застиранную майку, на этот магнитик из Анапы на холодильнике (у которого откололся край еще пять лет назад, но никто так и не выбросил), и понимала: я не высплюсь. Моя усталость — она не в костях. Она в глазах.
Я вспомнила свою соседку, бабу Таню. Она живет этажом ниже. У неё муж — запойный, сын в тюрьме, а она каждое утро выходит на крыльцо в чистом халате и кормит голубей. И вот когда я думаю о своих проблемах, у меня в голове сразу включается голос бабы Тани: «Ты чего, девка, выдуриваешь? У тебя муж не пьет, не бьет, работа чистая. На нары бы тебя, узнала бы почем фунт лиха!». И мне становится стыдно. Ужасно, липко стыдно за то, что мне плохо в моем «благополучии».
Это и есть самая страшная ловушка — «всё нормально». Когда нет прямой угрозы, когда никто не умирает и не бьет посуду об твою голову, ты чувствуешь себя преступницей за то, что несчастлива. Ты будто ешь пластмассовый фрукт: он яркий, красивый, но вкуса в нем — как в туалетной бумаге.
Весь вечер я ходила по квартире, как привидение. Дочь Лиза в своей комнате слушала какую-то ревущую музыку в наушниках. Когда я заглянула к ней, она даже не повернулась. Мы — три одиночества под одной крышей, склеенные ипотекой и общими обедами по воскресеньям.
Я зашла в ванную. Села на край ванны. Включила воду, чтобы не было слышно, как я дышу. Раньше я думала, что перемены — это когда ты уезжаешь в Индию или находишь любовника. А в ту минуту я поняла: перемены начинаются тогда, когда ты признаешь, что твой «приличный» мир пахнет закисшей кухонной губкой. Что тебе тесно в твоем «всё нормально».
В зеркале на меня смотрела женщина с потухшим взглядом. Те самые глаза, которые я видела на той фотке из «Звезды». Только сейчас я не была на корпоративе. Я была дома. В месте, которое должно было быть крепостью, а стало камерой-одиночкой.
Маленькое отступление про вещи: На полке в ванной стоял мой крем — самый дешевый, в розовом тюбике. Я купила его «по акции», потому что на дорогой было жалко денег, надо было Лизе кроссовки обновить. И в этот момент я его схватила и просто выдавила весь в раковину. Он был такой белый, жирный, размазывался по фаянсу, как какая-то бессмысленная масса. Я смотрела, как он уходит в слив, и думала: «Вот так уходит моя жизнь. Сдабривая чужие кроссовки и вчерашнюю картошку».
Завтра суббота. Виктор собрался в гараж. Лиза уедет к друзьям.
Обычно по субботам я превращаюсь в «комбайн»: стирка, уборка, глажка, готовка борща на неделю. Весь этот бесконечный цикл, от которого к вечеру гудят ноги, а спина становится похожа на старый, перекошенный забор.
Но я решила. Завтра я не буду включать пылесос. Я вообще не буду ничего «делать». Впервые за 20 лет я оставлю этот дом в покое. Я выключу звук у этого «надо» и послушаю, что там внутри, под слоем этого белого, жирного крема.
Я не знала, как это воспримет семья. Я не знала, не станет ли мне еще страшнее в этой тишине. Но я точно знала: если я еще раз просто «высплюсь», я окончательно превращусь в ту самую губку.
Завтра будет мой вечер в тишине. И я уже заготовила вопросы. Те самые, от которых хочется спрятаться под одеяло.
Для того чтобы понимать все всю суть этой истории, начните ее прочтение с начала: