«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 4
По усадьбе пополз слух – медленно, как дым по низине, просачиваясь в щели между словами, затихая в одном углу и вновь возникая в другом. Говорили, что у чёрного крыльца барского дома видели незнакомого мужика – чисто одетого, не из здешних, – и что он о чём-то долго говорил с ключницей Марьей Игнатьевной.
Она – баба не простая: сорок лет в доме, помнит ещё покойную барыню Елизавету Петровну, знает многие тайну этих стен. Поставлена за дворовыми девками смотреть. Строгая, справедливая – из тех, кто не болтает попусту и зря голос не повышает. И пуще остальных служанок она выделяла Анну. К ней была добра с самого её рождения, да не просто потому, что барыня так велела, а по зову сердца: как бывают теплы душой к чужому ребёнку люди без собственных детей.
Кто был тот незнакомый мужик – никто не знал. Дворовые судачили, строили догадки, но правды не ведали, и от этого слух разрастался, обрастал подробностями, которых не было.
Горничная Марфа, будучи девкой любопытной, услыхала ту весть странную от стряпухи Дуняшки. Та на вопрос ответила, не понижая голоса, потому как ума была небольшого:
– Гришка-конюх с ним балаболил. Он знает, ты его спроси.
И этого было достаточно. Марфа сразу поняла: если Гришка что-то знает – она это вытянет. Знала к нему подход особый. Подкараулила конюха у колодца, когда он пришёл за водой, и заступила ему дорогу так, что он чуть не выронил ведро: пуговку на сорочке одну лишнюю расстегнула, вот и весь маневр. Конюх в ложбинку так глазами нырнул.
– А скажи-ка мне, друг любезный. Ты вчера у чёрного крыльца кого видел? – обольстительным голосом произнесла Арфа.
Гришка попятился. Марфу он боялся – сочная девка, но злая, язык, как литовка: секанёт, мало не покажется.
– Никого я не видел, – сказал он, отводя глаза.
– Врёшь. Дуняшка видала, как ты с ним говорил. Мужик не из местных, чисто одетый. Кто такой?
Гришка оглянулся по сторонам – нет ли кого – и понизил голос:
– Не твоё дело. Отстань, Бога ради!
– Моё, – Марфа шагнула ближе, так что он почувствовал её запах, от которого аж скулы свело: «Ну до чего духмяная девка!» – Ты скажи, а я молчать буду. А не скажешь – пойду к барину, скажу, что ты с незнакомыми сговариваешься, хочешь барского коня цыганам продать и сказать потом, что удрал он, и волки задрали в лесу.
Гришка побледнел. Барина он боялся куда больше, чем Марфу. На прошлой неделе Лев Константинович велел высечь кучера Ермолая за плохо вычищенную сбрую. Ермолай три дня встать не мог: лежал на животе и стонал. А прежде выпороли конюха Петра: лошадь под его приглядом захромала, и его так вожжами отходили, что неделю ел стоя, – сесть не мог. В этом поместье все знали: барин не грозит дважды. Один раз оплошаешь и получишь, во второй – бит будешь до крови, а в третий продадут, если жив останешься.
– Ну, так скажешь, или мне к барину идти? – спросила Марфа.
– Ох ты ж, Господи, на все святая воля твоя, – прошептал Гришка и наклонился к горничной. – Тот мужик не чужой приходил, – произнёс еле слышно, почти одними губами. – Михайло Львов, Анны отец. Он тогда управляющим был, когда я ещё мальчишкой бегал. Барин старый его выгнал, а девку оставил. Теперь вернулся – богатый, сапоги яловые, жилетка шёлковая, часы на золотой цепочке. Хочет её выкупить.
Марфа выслушала не перебивая. Только смотрела широко раскрытыми глазами.
– А не врешь?
– Вот те крест! – и Гришка осенил себя крестным знамением.
Горничная пошла в дом. Из того, что сказал ей глупый конюх, поняла очень важную вещь: если у Михайлы Львова все получится, и барин продаст ему Анну, то Марфа никогда не сможет ей отомстить за все те обиды и унижения, которые ей пришлось терпеть из-за этой мерзкой девки. Ведь с самого первого дня, как она оказалась в барском доме, сравнивала себя с ней, и ни разу не получалось, чтоб в ее сторону хорошо было, а в сторону соперницы плохо.
Марфа возненавидела ее почти сразу. За то, что Анна красивая, а она рябая. За то, что Анну замечают, а её нет. За то, что Анна говорит по-французски и по-немецки, а Марфа даже собственное имя вывести не сможет, – никогда грамоте обучена не была, хоть и выросла в этой усадьбе. Её мать, прачка Акулина, померла, когда Марфе было десять, – от горячки, среди зимы, быстро и страшно.
Отца она не знала. С десяти лет работала на кухне, потом её взяли в горничные – но в горничные второго сорта. Ей поручали самую чёрную работу: чистить сапоги, выносить ночные горшки, подавать воду для умывания, держать свечу, пока другие читают. Анну же ставили к столу, доверяли убирать барские комнаты, разбирать бумаги, даже книги давали протирать от пыли.
Марфа помнила, как однажды, когда им было лет по тринадцать, барыня Елизавета Петровна позвала Анну к себе и подарила ей ленту – шёлковую, голубую, переливающуюся на свету. Анна засмеялась, покрутила вещицу перед зеркалом и сказала легко: «Спасибо, матушка Елизавета Петровна». А Марфа стояла в дверях с грязным тазом в руках и смотрела. Ей никто никогда не дарил лент.
Она терпеливо ждала, когда Анна споткнётся. Когда старый барин на неё рассердится по-настоящему. Когда её высекут или сошлют в дальнюю деревню – туда, откуда не возвращаются красивыми. Тогда Марфа плюнет ей вслед и скажет: «Поделом тебе, гадина». Но старый барин никогда на Анну не ругался, только ворчал, если чашку уронит, потому как слушался своей жены, а для той горничная была почти как дочь.
И вот – шанс. Новый владелец усадьбы, Лев Константинович. Марфа сразу поняла: он Анну не любит. Шпыняет ее почем зря. На скотный двор сослал. Значит, и у нее появилась возможность отомстить этой змеюке подколодной.
***
Лев Константинович после обеда сидел в кабинете, курил трубку и смотрел в окно. Настроение у него было скверное. Анна не приходила – не просила, не умоляла, не плакала. Работала на скотном дворе и молчала. Это злило его сильнее, чем если бы она бунтовала открыто. Он привык, что его боятся – открыто, чтоб всё было написано на лице. Привык, что перед ним дрожат. А эта молчит. И в глазах у неё не страх, а что-то другое – тихое, твёрдое, непонятное. Что именно – он никак не мог поймать.
Когда Марфа постучалась и вошла, он повернул голову и поморщился: эта горничная ему была неприятна: слишком уж толстая и рябая к тому же.
– Чего тебе?
Марфа низко поклонилась.
– Ваше сиятельство, – сказала она, не поднимая глаз, – я хочу вам сказать. У Анны отец объявился. Михайло Львов. Тот самый, который при вашем батюшке управляющим имением был. А потом Константин Сергеич, как узнал, что Анна родилась, его выгнал. Теперь отец Анны её выкупить хочет. И ключница Марья Игнатьевна ему помогает.
Лев Константинович медленно положил трубку. Повернулся к ней.
– Подойди и повтори подробнее.
Она повторила всё, что выудила у Гришки. И ещё от себя добавила. Мол, дворовые целый заговор сплели против барина, который всем крепостным, как отец родной, а эти выхлесты его предать хотят. Мол, ходят слухи, что если барин не согласится Анну продать, то отец ее и выкрасть готов, и ему здесь помогут.
Лев Константинович встал. Подошёл к окну, заложил руки за спину. Долго смотрел в сад, где ветер срывал с лип пожелтевшие листья. За окном было серо, низкие тучи тянулись с Волги, и редкие капли дождя уже стучали по стеклу – неровно, как пальцы нетерпеливого человека по столу.
– Кто ещё знает? – спросил он, не оборачиваясь.
– Никто, ваше сиятельство. Я первая к вам прибежала. Ну, правда, еще Гришка-конюх, но он глупый совсем.
– Ну-ну, – угрожающе произнес барин.
Он повернулся, подошёл к горничной вплотную. Марфа замерла, опустила глаза – стояла, не смея пошевелиться. Лев Константинович взял её за подбородок, поднял лицо. Посмотрел – долго, изучающе. Рябое некрасивое лицо, маленькие бегающие глазки, толстые губы, поджатые от страха и от тщательно скрытого торжества. Он поморщился, отпустил.
– Иди. Молчи. Если кому скажешь – пожалеешь.
Марфа вышла. На душе у неё было светло и спокойно, как бывает после исповеди – когда сказал всё и больше ничего не должен.
Гришку нашли быстро – он ещё не успел опомниться, когда камердинер Федька привёл его в кабинет. Конюх стоял на пороге бледный, в не заправленной рубахе, мял шапку в руках и смотрел в пол.
– Звали, барин?
– Звал. Подойди.
Гришка сделал пару робких шагов, боясь натоптать на паркете. Лев Константинович не спешил – он смотрел на конюха молча, и от этого молчания у того подкашивались ноги сильнее, чем если бы на него орали.
– Ты видел у чёрного крыльца незнакомого мужика?
Гришка молчал секунду, потом кивнул.
– Кто такой?
– Не ведаю, барин…
Лев Константинович не торопясь взял со стола нагайку – старую, ещё отцовскую, с медным наконечником и потёртой рукоятью. Положил на ладонь. Погладил. Он не замахивался. Этого не требовалось.
– Я тебя спрашиваю. Кто такой?
Гришка упал на колени.
– Михайло Львов, барин, не губите! Бывший управляющий. Он Анну выкупить хочет.
– А Марья Игнатьевна?
– Я только видел, что говорили они, а о чем не знаю, не слыхал. Я же мимо шёл.
Лев Константинович помолчал. Нагайку положил обратно.
– Встань. Ступай. Работай. Но если я ещё раз услышу про Михайлу Львова и промолчишь – крепко пожалеешь.
Гришка выскочил за дверь, как пробка из бутылки. Камердинер тоже вышел. Лев Константинович остался один. Подошёл к столу, налил себе вина – полный бокал, до края, – выпил залпом. Потом ещё. Потом потребовал Марью Игнатьевну.
Ключницу нашли на погребе – она разбирала соленья, переставляла крынки, сосредоточенная, как всегда, когда дело касалось хозяйства. Федька сказал: «Барин зовёт». Марья Игнатьевна вытерла руки о передник, перекрестилась на образ, висевший у входа, и пошла – неторопливо, с достоинством человека, которому нечего скрывать, хотя есть что отстаивать.
Она вошла в кабинет, поклонилась.
– Звали, барин
– Звал. Подойди поближе.
Лев Константинович ходил по комнате, курил трубку, изредка поглядывая на неё – как смотрят на задачу, которую ещё не решили, но уже знают, что ответ близок.
– Скажи мне, Марья Игнатьевна, – заговорил он наконец, – давно ты служишь в этом доме?
– Сорок лет, ваше сиятельство. Ещё при дедушке вашем начинала.
– Сорок лет. И не выгнали. Почему?
– Работала хорошо, ваше сиятельство. Хозяева всегда были мной довольны.
– Хозяева? – он усмехнулся. – А кто теперь хозяин?
– Вы, ваше сиятельство.
– Я, – он остановился напротив неё. – Тогда объясни мне: зачем ты помогаешь чужому мужику? Зачем передаёшь его слова Анне? Зачем хочешь, чтобы мою крепостную выкупили?
Марья Игнатьевна молчала. Смотрела ему в глаза – спокойно, без вызова, но и без страха. Потом сказала тихо:
– Покойная барыня, Елизавета Петровна, хотела дать Анюте вольную. Да не успела. Я только её волю исполняю.
– Волю покойной? – Лев Константинович медленно затянулся трубкой, выпустил дым в сторону. – Покойная – не я. И воля её умерла вместе с ней. Я здесь хозяин и не собираюсь никого отпускать. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Слышишь?
– Слышу, ваше сиятельство.
– И чтобы никаких передач. Ни слов, ни писем, ни денег. Увидишь Львова, скажешь, чтобы лично ко мне приходил.
Лев Константинович посуровел лицом.
– Не послушаешь, будешь с ним общаться за моей спиной, – продам, как собаку беспородную. Найду самого завалящего помещика во всей губернии, ему и продам.
– Поняла, ваше сиятельство. Простите дуру старую…
– Пошла отсюда вон.
Марья Игнатьевна поклонилась и вышла. В коридоре перекрестилась на образ – медленно, с чувством. Потом пошла обратно в погреб, продолжать порядок наводить. Хоть сердце и захолонуло малость от страха, но порядок наводить всё ж-таки надо.