Витя улыбнулся, глядя, как Валя осторожно, боясь спугнуть доверие Звёздочки, заходит обратно в сарай. Он сходил к колодцу, принёс два полных ведра воды — холодной, прозрачной, переливающейся на солнце. Поставил их у крыльца, отыскал в сенях тряпку — старую, но чистую — и отдал Вале.
— Я пока дров наколю, — сказал он. — А вы, если что, зовите.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/adPrRqIVo0oHudID
Валя кивнула, закатала рукава и принялась за дело. Витя отошёл к поленнице, взял колун, но работать не мог — то и дело поглядывал на окна. Видел, как за мутным стеклом мелькает её тень, как она тянется к верхним углам, вставая на цыпочки. Ему захотелось подойти, помочь, достать туда, до чего она не достаёт, но Витя сдержался.
«Не мешай, — сказал он себе. — Пусть делает – это бабья работа и она ей, видно, в радость».
Витя отвернулся и всерьёз принялся за работу. Дрова летели в стороны, щепки разлетались, пот выступил на лбу. Витя работал споро, с тем же усердием, что и в поле, но мысли его были далеко. Он думал о вчерашнем разговоре, о том, как открылся Вале. О том, как она не испугалась, не осудила, не стала жалеть — просто слушала.
— Витя! У меня всё готово! — позвала Валя из окна. — Идите, посмотрите!
Он бросил колун, вошёл в комнату. Окно блестело — стекло было чистым, прозрачным, будто его и не было. Солнечный свет лился внутрь, и Витя вдруг увидел свою комнату по-новому: не серые, пыльные углы, а светлые стены, чистый пол, диван, на котором он спал, — всё это вдруг стало уютным, почти красивым.
— Вот это да! Будто и не моя это комната! — выдохнул он. — Вы, Валя, волшебница!
— Какая там волшебница, — она смутилась, вытирая руки о передник. — Окно вымыть, паутину обмести да полы протереть – тут нет никакого волшебства. Остальные окна тоже помою, только дайте время.
— Давайте помогу, — предложил Витя.
— Нет, — она покачала головой. — Вы своё дело делайте, дрова колите. А я — своё. Раз обещала окна вымыть – сама вымою.
— Спасибо, Валя. Вы, наверное, думаете, что я неряха?
— Нет, что вы, Витя. Вы мужчина, не мужское это дело – в доме прибираться.
— Мне и правда очень неловко, Валя, что я заставляю вас убираться в своём доме, - засмущался Витя.
— Вы? Меня? Заставляете? – усмехнулась Валя. – Так я сама вызвалась вам помочь! Я люблю делать в доме уборку, люблю, когда всё сверкает и сияет чистотой.
— Вы очень хорошая хозяйка, Валя. Вот вашему мужу повезёт!
Возникла пауза.
— Я пойду дрова колоть, - вдруг развернулся Витя и выскочил во двор.
«Зачем я позволяю ей заниматься хозяйством в моём доме? – подумал он. – Вдруг Валя что-то не то подумает? Вдруг решит, что она нравится мне… как девушка. Но это не так! Валя очень хорошая, но она для меня всего лишь друг…»
«Друг… - тут же с горечью вспомнилось Вите. – Мне так Тося говорила: «Я люблю тебя, Витя, но как друга». Ох, Тося… А теперь я тебе и не друг даже. И не враг. Просто – никто. Свидимся ли мы с тобой когда-нибудь ещё? Да и нужна ли эта встреча?»
К обеду окна были вымыты все до одного. Дом наполнился светом — таким ярким, что Витя зажмурился, входя с улицы в дом.
— Ну вот, — Валя сложила тряпки, вылила грязную воду. — Теперь у вас во всём доме светло и чисто.
— Спасибо, — сказал Витя, глядя ей прямо в глаза. — Я не знаю, как вас отблагодарить.
— Не стоит благодарности, — махнула она рукой. — Я же по-соседски. И потом... мне самой приятно, что удружила хорошему человеку.
— Вы тоже очень хорошая, Валя… - произнёс Витя и резко замолчал.
Они сели за стол на кухне — усталые, но довольные. Валя достала из корзинки пироги, Витя сбегал к соседке за молоком. Ели молча, глядя, как по улице бредут куры, как соседский кот греется на солнце, как облака плывут над крышами — медленно, важно, будто знают что-то, чего не знают люди.
Когда с перекусом было покончено, Валя встала, взяла тряпку, убрала крошки со стола, вымыла бокалы.
— Мне пора. Тётя Шура заждалась, наверное. А вы отдыхайте, вам на работу завтра.
— Проводить вас? — поднялся Витя.
— Не надо, — улыбнулась она. — Мы же соседи. Два двора — не расстояние.
Витя проводил Валю до крыльца. Она ушла, лёгкая, как ветерок. Витя смотрел ей вслед, пока калитка не закрылась. Потом вернулся в дом, прошёлся по комнатам, провёл рукой по чистому стеклу. Свет падал на ладонь, нагревал её.
Он лёг на диван, прикрыл глаза. За окном шелестела старая яблоня, где-то вдалеке кричали петухи. Жизнь текла — медленная, майская, обещающая.
— Тося, — прошептал он в потолок. — Что же мне делать? Все силы душевные ты из меня вычерпала. Вроде бы хорошая девушка Валя, но не тянет меня к ней, а всё потому что ты, только ты у меня на сердце».
Вечером того же дня Витя долго не мог уснуть. Ворочался на диване, смотрел в чистое окно, за которым мерцали звёзды, и думал. О Тосе. О Вале.
«Валя хорошая, — думал он. — Добрая, заботливая. С ней легко, спокойно. Но почему же сердце молчит? Почему не стучит громче, когда она рядом? Почему я не ловлю себя на мысли, что хочу видеть её каждую минуту?»
Ответ он знал. Потому что в его сердце была Тося. Потому что она заняла всё место — и теперь другим туда не войти. Как в переполненную комнату — ни стула не поставить, ни человека не впустить.
Витя вздохнул, повернулся на бок и уснул — тревожно, с обрывками снов, где Тося и Валя менялись местами, путались, сливались в одно лицо, а потом распадались на два — разных, далёких, одинаково недосягаемых.
Утро следующего дня встретило его пасмурным небом. Витя встал, умылся, наскоро позавтракал — вчерашними пирогами, которые оставила Валя. Они были вкусными, но почему-то горчили во рту.
В поле он пришёл раньше всех. Сел в кабину, завёл мотор, но не поехал — сидел, смотрел на зелёные всходы, которые уже начинали проклёвываться. Хорошо пошли. Дружно. Земля не подвела.
— Слышь, Соловьёв! — окликнул его Степан, подъезжая на своём тракторе. — Чего сидишь, как неживой? Не выспался опять?
— Выспался, — ответил Витя. — Думаю просто.
— Думанье — оно вредное, — наставительно сказал Степан. — Ты работай, работай, авось мысли сами собой устаканятся.
Со всех сторон загудели другие трактора, и трактористы принялись за работу. День тянулся медленно, тучи сгущались, но дождь так и не пошёл. В обед Витя не пошёл в столовую — остался в поле, перекусил хлебом с салом и варёными яйцами, запил водой из фляги.
Ближе к вечеру, когда солнце наконец пробилось сквозь облака и залило поле розоватым светом, Витя увидел на краю поля знакомую фигуру. Валя. Она стояла у обочины, прикрывая глаза ладонью от солнца, и смотрела в его сторону.
Витя остановил комбайн, выключил мотор, вылез из кабины.
— Здравствуйте, — сказал он, подходя ближе. — Вы чего тут?
— Здравствуйте, Витя, — ответила Валя. Голос её звучал непривычно — тихо, без обычной теплоты. — Я вас на минутку. Не отвлеку?
— Нет, мы уже заканчиваем, — он вытер руки о ветошь. — Что-то случилось?
Она опустила глаза, теребила край платья. Молчала так долго, что Витя начал беспокоиться.
— Валя? — позвал он.
— Витя, — она подняла голову, и он увидел, что глаза у неё на мокром месте. — Я... я завтра уезжаю.
Витя замер.
— Как уезжаете? Как завтра?
— Домой я уезжаю, — Она говорила быстро, словно боялась, что если остановится — не сможет продолжить. — Отпуск у меня кончается через четыре дня, но мне срочную телеграмму прислали с работы, напарница моя заболела, просят меня досрочно из отпуска выйти. Я не могу подвести, понимаете?
— Да, конечно, подводить нельзя, — кивнул он.
— Я-то думала, что до конца отпуска здесь останусь, но, видите, на работе ждут.
Витя молчал. В голове шумело — не от усталости, от неожиданности. Он изначально знал, что Валя приезжая, знал, что у неё есть работа, дом, жизнь в райцентре. Но как-то не задумывался об этом. Или не хотел задумываться.
— Вам жаль, что я уеду? — тихо спросила Валя, опустив глаза.
— Очень жаль, — сказал он, и это было правдой.
Она слабо улыбнулась.
— А я буду очень скучать. По этому полю, по Звёздочке вашей, по... по сельским вечерам.
Они стояли друг напротив друга — в двух шагах, и в то же время в двух разных мирах. Витя хотел сказать что-то важное, но слова застревали в горле. Что он мог ей обещать? Что приедет к ней в райцентр? Зачем? Чтобы обманывать себя и её?
— Витя, я подумала, может, мы с вами сегодня в клуб сходим? — спросила Валя. — Я понимаю, что негоже девушке приглашать парня, но… просто я ведь уезжаю завтра… как прощальный вечер, - покраснела она.
— Ох, не люблю я прощаний, — покачал головой Витя. – В клуб я приду, конечно, только давайте прощаться не станем. Вы же приедете сюда в свой следующий отпуск?
— Я постараюсь приехать, Витя. Подруга звала меня на следующий год на море поехать – я ни разу на море не была – но зачем мне море? Я лучше сюда приеду, - Валя посмотрела на Витю глазами, полными надежды.
— Я буду очень рад увидеть вас, Валя.
— Правда? Вы будете меня ждать? – зашмыгала носом девушка.
— Буду, - ответил Витя, но не был уверен, что его слова были абсолютной правдой.
Она кивнула, развернулась и пошла — быстро, почти побежала, будто боялась, что он окликнет, попросит остаться. А он не окликнул. Стоял, смотрел, как удаляется её белое платье, как ветер треплет русую косу.
— Витька! — крикнул Степан из своей кабины. — Ты чего там встал? До конца рабочего дня часа два ещё!
— Работаем! — отозвался Витя, полез в комбайн и завёл мотор.
Он работал до самого вечера, не останавливаясь. Земля шла ровно, комбайн гудел, сошники резали чернозём — привычно, монотонно. Но мысли Вити были не здесь. Они кружились вокруг одного — Валя уезжает. Завтра. И больше он её не увидит. Или увидит, но когда? И зачем? У каждого своя дорога.
Вечером, помывшись и переодевшись, он пошёл к тёте Шуре, за Валей. Тётя Шура, обычно шумная и говорливая, на этот раз, встретив Витю, была непривычно молчалива.
Валя вышла из комнаты всё в том же белом платьице, в котором прибегала к Вите на поле. Они вышли из дома, пошли по пыльной улочке по направлению к клубу.
— Можно я завтра рано утром приду к Звёздочке? — спросила Валя, теребя край платья. — Попрощаюсь.
— Конечно, приходите. Она будет скучать, — ответил Витя. — Она к вам привыкла.
— А вы? — спросила Валя, поднимая глаза. — Вы будете скучать?
— Буду, — повторил он.
Она вздохнула, отвернулась в сторону.
В клубе было шумно и весело, бойко играла гармонь, пары кружились в танцах. Витя с Валей тоже танцевали, но как-то безрадостно, без огонька, просто механически совершая танцевальные движения.
В клубе было душно. Пахло дешёвым одеколоном и махоркой, как обычно. Гармонист Петька, уже успевший принять дозу, играл с каким-то остервенением, будто хотел выжать из мехов всё, что они могут дать. Пары кружились, топали, хлопали в ладоши — веселились, не зная, что для кого-то этот вечер — последний.
Витя и Валя танцевали молча. Он держал её за талию осторожно, будто боялся сделать больно. Музыка играла, а они стояли почти неподвижно, только покачивались в такт, как две лодки на одной волне.
— Витя, — прошептала Валя, не открывая глаз. — А вы помните, как мы первый раз танцевали?
— Помню, — ответил он. — Вы спросили, умею ли я. А я сказал, что постараюсь не наступить вам на ногу.
— И не наступили, — она улыбнулась. — Ни разу.
— Нет, по-моему, всё-таки наступил, - возразил он.
— Не было такого! Я точно помню! – Валя немного повеселела, вспоминая их первый танец.
Медленный танец кончился. Петька заиграл что-то быстрое, залихватское, но Витя с Валей отошли в сторону, сели на лавку у окна. За стеклом темнело майское небо, первые звёзды проклёвывались сквозь вечернюю синеву.
— Витя, пообещайте мне кое-что.
— Что? — спросил он, видя, как её тонкие пальцы немного дрожат.
— Обещайте, что будете писать мне письма. Не каждый день, конечно, вы человек занятой, но иногда. Хоть раз в месяц. Чтобы я знала, что у вас со Звёздочкой всё хорошо.
Витя посмотрел на неё. В полутьме её глаза блестели — то ли от света лампы, то ли от слёз.
— Обещаю, — сказал Витя. – Валя, а давайте перейдём на «ты»? – предложил он.
— Здорово! Давайте! Давай… - обрадовалась она. – Витя, пойдём ещё потанцуем. Напоследок.
Они танцевали до самого закрытия. Петька устал, гармонь начала фальшивить, но Витя с Валей всё кружились и кружились, будто пытались остановить время. А оно не останавливалось. Оно бежало — быстро, безжалостно, как вода сквозь пальцы.
Домой они возвращались вместе — молча. У калитки Валиной тётки остановились.
— Спасибо за вечер, — сказала Валя тихо. — За все вечера. Я не жалею, что сюда приехала.
— И тебе спасибо, — ответил Витя. – Возвращайся.
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом поднялась на цыпочки и поцеловала в щёку, с той нежностью, которая бывает только на прощание.
— Прощай, Витя, — прошептала она, отстранившись. — Или… до свидания. Кто знает, как получится.
Витя приобнял её — осторожно, словно боясь сломать. Она подалась к нему вперёд, но потом отстранилась.
— Всё, — сказала она, вытирая глаза. — Иди. А то я разревусь.
— До свидания, Валя…
Он ушёл. Не оглядываясь, потому что знал — если оглянется, увидит её слёзы, и тогда... что тогда? Ничего. Только боль, которой и так было достаточно.
Дома он долго сидел на крыльце, глядя на звёзды. Вспоминал, как они танцевали в клубе, как она мыла его окна, как смеялась, когда он отмахивался от комаров. Хорошая. Добрая. Нежная.
«Но не моя, — сказал он себе. — Никогда не была моей. И не будет».
Он зашёл в сарай, погладил Звёздочку.
— Завтра Валя придёт прощаться, — сказал он. — Ты уж приласкай её. Ей будет тяжело.
Лошадь фыркнула, будто поняла. А может, и правда поняла — кто знает, что творится в лошадиной душе.
Валя пришла на следующий день рано утром, как и обещала. Они стояли в сарае — Витя, Валя и Звёздочка. Девушка гладила лошадь по морде, что-то шептала ей, а Звёздочка стояла смирно, только ушами настороженно поводила.
— Ну всё, — Валя вытерла глаза. — Прощай, красавица. Не забывай меня.
Они вышли во двор. Капельки росы сверкали на солнце.
— Автобус в два часа дня, — сказала Валя. — Я пойду, ещё не собралась.
— Я провожу тебя, — сказал Витя.
— Не надо, — покачала она головой. — Да и работа у тебя, как же ты уйдёшь?
— Я провожу, — повторил он твёрдо.
Она посмотрела на него — долго, пристально, будто запоминая каждую чёрточку.
— Как хочешь, — сказала наконец. — Приходи. Буду ждать.
Она ушла, а Витя остался стоять посреди двора, глядя на закрывшуюся калитку.
Витя вышел на работу в поле раньше всех, а потом пошёл к председателю, отпросился у Ивана Петровича с обеда — сказал, что дела. Председатель не стал спрашивать, только махнул рукой: «Иди, Соловьёв. Заслужил».
Витя пришёл домой, умылся, надел свою лучшую рубашку — белую, в которой был на слёте. Причесался. Посмотрел в зеркало.
«Ну что, Витька, — сказал он себе. — Иди, провожай».
Он пришёл к дому Вали за полчаса до отправления автобуса. Валя уже стояла в сенях с дорожной сумкой, рядом с Валей стояла тётя Шура, которая вытирала слёзы передником.
— Пришёл, — улыбнулась Валя, увидев его. — Я боялась, что не придёшь.
— Обещал же, — ответил Витя. – Я слово своё держу!
— Ну, Валя, давай прощаться. Раз Витя пришёл, я не пойду провожать тебя на остановку, - крепко обняла её тётя Шура.
— Я буду скучать, тётя Шура, писать вам буду…
— Пиши-пиши, Валечка, я всегда рада весточке от тебя. Ну, всё, идите, а то ещё опоздаешь.
Витя легко подхватил сумку, которая казалась Вале неподъёмной.
— Я хотел Звёздочку запрячь и отвезти тебя на остановку на телеге, - сказал Витя, когда они вышли из дома, - но решил, что лучше пешочком пройтись…
Валя промолчала, боясь расплакаться. Всю дорогу до остановки молчал и Витя, понимая её настроение.
— Витя, — тихо произнесла Валя, когда на горизонте замаячил автобус. — Ты мне ничего не хочешь сказать? На прощание?
Он посмотрел на неё — на её заплаканные глаза, на дрожащие губы, на то, как она кусает их, чтобы не расплакаться окончательно. И вдруг понял: он не хочет, чтобы она уезжала. Не хочет, чтобы эта добрая, светлая девушка исчезла из его жизни. Даже если сердце молчит — может, оно просто оглохло от прежних страданий? Может, надо дать ему время?
— Валя, — начал он и запнулся.
— Что? — она вся превратилась в слух.
— Я... — он не знал, как сказать. — Я напишу тебе. Хорошо?
Она улыбнулась — сквозь слёзы, благодарно.
— Напиши, — кивнула она. — Я буду ждать.
Автобус подъехал — старый, дребезжащий, пыльный. Валя встала на цыпочки, поцеловала в щёку — быстро, будто украла, потом взяла сумку из его рук.
— До свидания, Витя, — сказала она и шагнула в автобус. – Пиши, не забывай!
Двери закрылись. Мотор зарычал, автобус дёрнулся и покатил по пыльной дороге, оставляя за собой облако пыли. Витя стоял, смотрел вслед, пока автобус не скрылся за поворотом.
Он пошёл домой, зашёл в сарай, прижался лицом к тёплой лошадиной шее. Звёздочка стояла смирно, только дышала тихо, будто понимала, что хозяину плохо.
— Что же я наделал? — прошептал Витя. — Зачем я ей про Тосю рассказал? Зачем не сказал того, что она хотела услышать?
А что она хотела услышать? «Останься». «Не уезжай». Но разве мог он это сказать, если не был до конца уверен? Если в сердце по-прежнему жила Тося, как незаживающая рана?
Вечером Витя сидел дома, смотрел в чистое окно, которое мыла Валя. Смотрел и думал.
«Может, всё правильно, — сказал он себе. — Может, так и надо. Нельзя строить счастье на чужой боли. А я бы строил. Потому что в моём сердце — не она. Потому что я бы всё равно сравнивал, всё равно вспоминал Тосю. И Вале было бы больно. А она не заслужила боли. Никто не заслужил».
Он лёг на диван, закрыл глаза. Жизнь продолжалась. Завтра снова в поле, завтра новый день.
И, может быть, когда-нибудь — не сегодня, не завтра — он сможет написать Вале то самое письмо. Не «прости», а «я скучаю». Не «как дела?», а «приезжай скорее».
Но не сейчас. Сейчас — только тишина и чистое окно, в котором отражается звёздное майское небо.
Сон не шёл. Витя встал, вышел на крыльцо. Сел и прикурил, хотя курил очень редко. Две папиросы он взял у Степана ещё неделю назад, на всякий случай. Теперь пригодились.
«Что ты делаешь, Витя? — думал он. — Зачем обманываешь и её, и себя?»
«Я не вру, — отвечал он сам себе. — Я правда буду ей писать. Может, со временем всё изменится… может, боль утихнет и тогда я смогу посмотреть на Валю другими глазами…»
«Не утихнет, — шептал внутренний голос. — Тося навсегда в твоём сердце. Ты это знаешь».
Когда сон наконец пришёл, Вите приснилась Тося. Она стояла в поле, на краю зелёных всходов, и улыбалась. Рядом с ней бегал Серёжа — маленький, смешной, ловил бабочек. Витя хотел подойти, но не мог. Ноги приросли к земле, как корни.
— Витя, — сказала Тося. — Живи. Не оглядывайся назад. Там ничего нет.
Утро началось обычно: Витя накормил Звёздочку, погладил её, пообещал, что вечером они погуляют. Потом пошёл на стоянку техники, завёл комбайн и уехал в поле — далеко, на самый дальний участок.
Работал он как одержимый. Земля летела из-под колёс, мотор гудел ровно, монотонно, и в этом гуде можно было утонуть, забыться, не думать.
Дни потянулись однообразные — работа, дом, Звёздочка, снова работа. Иван Петрович не трогал Витю, видел, что парень не в себе, оставил его в покое. Мужики в бригаде тоже молчали — только переглядывались да вздыхали.
— Сгорит парень, — сказал однажды дядя Гриша Степану. — Сгорит. Работает как проклятый, а в глазах — пустота.
— Ничего, — ответил Степан. — Работа лечит. Ты погоди, Витька обязательно в себя придёт.
Через неделю после отъезда Вали Витя получил письмо. Адрес написан аккуратным, красивым почерком. Витя впервые увидел почерк Вали.
Витя разорвал конверт, вытащил листок. Письмо было длинное, на три страницы. Валя писала, как доехала, как встретили на работе, как она скучает по Рассвету, по тишине, по звёздам над селом, по Звёздочке. И по нему. Очень. До слёз.
Витя перечитал письмо два раза. Потом аккуратно сложил, убрал в ящик стола — туда, где лежала старая фотография Тоси, которую он зачем-то взял с собой. Положил рядом. Две женщины. Две судьбы. Одна — прошлое, другая — возможное будущее.
Он сел за стол, взял ручку, лист бумаги.
«Здравствуй, Валя», — написал он.
И остановился. Что дальше? «Как дела?» — мелко, несерьёзно. «Скучаю» — неправда, потому что он не знал, скучает ли.
Он смял листок, вырвал из тетради другой, начал заново.
«Валя, получил твоё письмо. Спасибо, что написала. У нас всё хорошо. Пшеница взошла, ровная, зелёная. Иван Петрович хвалит. Звёздочка здорова, кланяется тебе».
Опять не то. Что за глупости он насочинял? Витя отложил ручку, встал, прошёлся по комнате. Подошёл к окну, посмотрел на улицу. Вечер опускался на Рассвет, тихий, тёплый. Где-то играла гармошка — не Петька, кто-то другой, помоложе, понежнее. И от этих гармонных переливов только сильнее щемило на душе.