РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
В то лето София впервые почувствовала, что земля уходит из-под ног.
Случилось это в поле, в середине июля, когда жара стояла такая, что даже стрекозы прятались в тень и воздух над Чулымом дрожал, как студень.
Она работала на своём участке — полола морковь, согнувшись в три погибели, и не сразу услышала шум мотора.
Трактор ревел где-то за берёзовой рощей, потом выкатил на дорогу, тянущуюся вдоль полей, и остановился у межи.
София выпрямилась, вытирая пот со лба подолом фартука.
Трактор был старый, колёсный, с облезлой красной кабиной.
Мотор чихал и дымил сизым масляным дымом. Дверца открылась, и из кабины спрыгнул мужчина.
Она видела его раньше — мельком, на улице, на праздниках.
Но никогда так близко и никогда не смотрела по-настоящему.
А сейчас посмотрела — и замерла.
Матвей Золотой был высоким, широкая грудь, руки — в масле и мозолях, но сильные, как канаты. Лицо его обветрило и обожгло солнцем, отчего кожа казалась тёмной, почти бронзовой.
Глаза — синие, яркие, такого цвета, какого София никогда не видела: ни у кого в деревне, ни у проезжих, ни у кого.
Синие, как июльское небо в полдень. И ямочка на подбородке — маленькая, смешная, которая делала его суровое лицо вдруг мальчишеским, трогательным.
Он шёл к меже, поправляя кепку. Шёл тяжело, переваливаясь — трактористская походка, когда ноги привыкли к тряске и вибрации.
В руках он держал флягу с водой, и каждый шаг отзывался в груди Софии глухим, горячим толчком.
— Здравствуй, — сказал он, подходя. Голос низкий, чуть хрипловатый. — Не подскажешь, где тут поле шестое? Мне сказали, за рощей, а я уж второй круг нарезаю.
София открыла рот, чтобы ответить, но голос пропал.
Она смотрела в его глаза — и не могла отвести взгляд.
Внутри у неё всё сжалось, будто кто-то сдавил грудную клетку руками, и стало трудно дышать.
— Ты чего? — он улыбнулся, и ямочка на подбородке углубилась.
— Язык проглотила?
— За... за рощей, — выдавила она наконец. Голос прозвучал чужим, тонким, как у маленькой девочки. — За рощей, говорю.
Через мост переедешь и направо.
— А, понял, — кивнул он. — Спасибо.
Он ещё раз посмотрел на неё — как-то особенно, внимательно, будто видел в первый раз и решал, нравится или нет.
София почувствовала, как кровь прилила к щекам, и опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Ты чья будешь? — спросил он, не уходя.
— Мелентьева, — ответила она шёпотом.
— Грунина дочка.
— А, знаю, — он кивнул. — Слышал про тебя.
Говорят, хорошо поёшь.
София не ответила. Она боялась поднять глаза, боялась, что он увидит в них то, чего она сама ещё не понимала, но уже чувствовала всем телом.
— Ладно, — сказал он и повернулся. — Спасибо за подсказку.
Он ушёл, хлопнул дверцей трактора, и мотор взревел снова.
София стояла в поле, глядя вслед уходящей машине, пока та не скрылась за рощей.
Потом медленно опустилась на колени прямо в грядку и долго сидела так, прижав руки к груди.
В груди билось что-то огромное, горячее, незнакомое.
И страшное.
— Господи, — прошептала она в землю. — Что это?
****
Она не могла перестать думать о нём.
Всё остальное потеряло смысл. Утром она просыпалась — и первая мысль была о нём.
Шла на реку за водой — и искала глазами трактор в поле.
Садилась ужинать — и не чувствовала вкуса еды. По ночам лежала в темноте, смотрела в потолок и представляла его лицо, его руки, его синие глаза.
Она стала замечать то, чего раньше не видела.
Как он ходит — тяжело, вразвалку, как поправляет кепку, как закатывает рукава рубахи, обнажая загорелые, жилистые руки.
Однажды она видела, как он курил у трактора, — затягивался глубоко, запрокинув голову, и дым выходил из его ноздрей тонкими струйками. Она смотрела на это и не могла отвести взгляд.
Она стала находить предлоги, чтобы оказаться там, где он работает.
То принесёт воду, то спросит, не надо ли помочь, то просто пройдёт мимо, делая вид, что идёт по своим делам.
Он здоровался, иногда перекидывался парой слов — о погоде, о работе, о том, что трактор опять барахлит.
Но ничего больше. Ни одного лишнего взгляда, ни одного намёка.
А она смотрела на его губы, когда он говорил.
На то, как шевелится ямочка на подбородке.
На капельки пота на висках, когда он снимал кепку и вытирал лоб. И в груди у неё всё замирало, как перед падением.
****
Маринка заметила не сразу, но заметила.
Они сидели на берегу Чулыма, у старого вяза, свесив ноги в воду. Июль кончался, вода стала тёплой, почти парной, и над рекой висели стрекозы, переливающиеся синим и зелёным.
София молчала уже час — с тех пор, как они пришли.
— Софка, — сказала Маринка, глядя на неё в упор.
— Ты чего?
Ты как неживая.
— Всё нормально, — ответила София, глядя в воду.
— Не нормально. Ты уже неделю сама не своя.
Есть не ешь, спишь плохо.
Мать твоя волнуется.
София промолчала.
— Это из-за него? — спросила Маринка тихо.
София вздрогнула, но не повернулась.
— Из-за кого?
— Не притворяйся. Я видела, как ты на него смотришь.
Когда он на тракторе, когда в поле. Ты на него смотришь так... — Маринка запнулась, подбирая слово. — Так, как смотрят только на икону.
София закрыла лицо руками.
Плечи её задрожали — сначала чуть-чуть, потом сильнее, и она заплакала.
Тихо, не всхлипывая, только слёзы текли сквозь пальцы и падали в речную воду.
Маринка обняла её за плечи, прижала к себе.
— Дурочка, — сказала она ласково. — Ну чего ты? Расскажи.
И София рассказала.
Сначала несвязно, сбивчиво, потом всё быстрее, как будто прорвало плотину.
Рассказала про тот первый раз у межи, про его глаза, про его руки, про то, как она не может думать ни о чём другом.
Рассказала, как ей стыдно и как она ненавидит себя за это.
Рассказала, что по ночам плачет в подушку, потому что знает — это грех. Потому что у него жена.
Потому что он чужой.
— У него жена, — повторила она, вытирая слёзы. — И двое сыновей. Маленькие совсем, по четыре года.
А я... я не знаю, что со мной.
Я с ума схожу, Маринка.
Маринка молчала
. Она гладила Софию по спине и думала. Думала о том, что её подруга, такая умная, такая красивая, попала в ловушку, из которой нет выхода.
Потому что любовь к чужому мужу в деревне — это позор.
Это сплетни, это косые взгляды, это материнские слёзы.
Это конец.
— Ты его видела? — спросила Маринка осторожно.
— Жену его?
София кивнула.
— Видела.
Римма её зовут.
— Какая она?
София помолчала, собираясь с мыслями.
— Высокая, — сказала она. — Худая. Лицо строгое, скулы острые. Волосы тёмные, всегда в пучок собраны. Она... она красивая, наверное.
Но злая. Я видела, как она на него кричит.
На улице, при всех. А он молчит. Только кепку поправляет.
Маринка вздохнула.
— Софка, ты должна забыть его. Это плохо кончится.
— Я знаю, — сказала София. — Знаю. Но не могу.
Понимаешь? Не могу.
Она подняла голову.
Глаза её были красные, опухшие, но в них горело что-то — не надежда, нет, скорее обречённость. Твёрдая, горькая обречённость человека, который знает, что идёт на дно, но не может свернуть.
— Ты никому не скажешь? — спросила она.
— Кому я скажу? — Маринка обиженно поджала губы. — Ты моя подруга. Я в могилу с этим унесу.
Они долго сидели молча. Солнце садилось, и Чулым стал розовым, как парное молоко с брусничным вареньем. Где-то на том берегу залаяла собака, потом смолкла. Стрекозы исчезли, и над водой повисли комары — тонкими, назойливыми столбиками.
— А он на тебя смотрит? — спросила Маринка наконец.
— Не знаю, — сказала София. — Иногда кажется — да.
Но я, может, выдумываю. Мне кажется, я всё выдумываю.
— А если нет?
София не ответила.
Она смотрела на воду, на последние солнечные блики, на то, как медленно темнеет небо. И думала о том, что сказала бы Груня, если бы узнала.
И думала о том, что она, София, — не Грунина дочь по крови. Но по духу — да. Такая же упрямая.
Такая же готовая идти до конца, даже если этот конец — пропасть.
— Пойдём домой, — сказала она, поднимаясь.
— Мать заждалась.
Они пошли по тропинке, держась за руки, как в детстве. И ни одна не обернулась.
А на том берегу, у самого леса, горел костёр — кто-то жёг сушняк. Огонь был маленьким, но ярким, и София смотрела на него и думала: вот так и она. Горит.
И не может погасить.
*****
На следующий день она снова пошла в поле, хотя там уже всё было сделано.
Сказала Груне, что надо проверить, не вылез ли пырей после дождя. Груня посмотрела на неё, покачала головой, но ничего не сказала.
Трактор стоял на краю поля — старый, красный, с открытой дверцей.
Матвей сидел в кабине, что-то крутил, перебирал, и из-под капота доносился металлический лязг.
Он не заметил, как она подошла.
— Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он поднял голову.
Лицо его было в масле, на лбу — чёрная полоса, волосы взмокли.
Но глаза — синие-синие — смотрели на неё светло и спокойно.
— Здравствуй, — сказал он. — Опять ты?
— Мимо шла, — соврала она. — Помощь нужна?
— Да вот, карбюратор барахлит, — он вылез из кабины, вытирая руки ветошью.
— Не заводится, зараза.
Она подошла ближе — так близко, как никогда раньше. Пахло от него железом, соляркой, табаком и ещё чем-то горьковатым, мужским.
У неё закружилась голова.
— А давайте я воды принесу, — сказала она.
— Тут недалеко ручей.
— Давай, — он улыбнулся.
— Спасибо, Софья.
Она пошла к ручью, почти бегом, и весь путь до ключа и обратно повторяла про себя: «Софья. Он назвал меня Софья».
И сердце её пело — не голосом, нет, а каждой клеточкой, каждой жилкой, каждой каплей крови.
Она знала, что это кончится плохо. Она знала, что это грех.
Она знала, что нельзя.
Но ничего не могла с собой поделать.
И когда она протянула ему флягу с холодной водой, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, она почувствовала, как искра пробежала по руке, и поняла: всё, обратной дороги нет.
****
Степка заметил перемену в Софии раньше других.
Он видел, как она бродит по деревне — не глядя по сторонам, не слыша, что говорят вокруг
. Видел, как она остановится посреди улицы, уставится в одну точку и стоит так, пока кто-нибудь не окликнет.
Видел её глаза — раньше ясные, спокойные, а теперь горящие каким-то тревожным, нездоровым огнём.
Он пробовал заговорить с ней несколько раз
. На сенокосе подошёл, спросил: «Софья, ты чего? Случилось что?» Она ответила: «Всё нормально, Степа», — и ушла, даже не взглянув на него.
У колодца встретил — хотел помочь вёдра донести, но она сказала: «Сама справлюсь», — и прошла мимо, будто чужого.
Степка ходил мрачный, злой.
Колька к нему приставал: «Ты чего нос повесил? Софка твоя от тебя бегает?»
Степка молчал, сжимал кулаки и думал о том, что где-то здесь кроется что-то неладное.
Что София — не такая. Она всегда была тёплой, отзывчивой.
А теперь — как лёд.
Или как пламя, которое вот-вот сожжёт всё вокруг.
Но он не знал правды. И не мог знать.
*****
А правда была в стоге сена на дальнем лугу.
Август стоял тёплый и сухой.
Сено убрали в копны, и они стояли по полю — высокие, пахучие, золотистые в лучах заходящего солнца.
София знала, что Матвей сегодня работает на краю поля, возле леса. Она ждала весь день, не находила себе места.
Вечером, когда Груня легла спать, она выскользнула из избы, босиком, в лёгком платье, и побежала к лугу.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю деревню.
Матвей стоял у трактора, протирал ветошью руки.
Увидел её — и лицо его изменилось. Стало жёстче, напряжённее.
— Софья, — сказал он тихо
. — Ты зачем пришла?
Поздно уже
. Иди домой.
— Не пойду, — сказала она, подходя ближе.
— Я хочу с тобой поговорить.
— Не о чем нам говорить.
Ты девка молодая, а я — мужик женатый.
Негоже тебе ко мне по ночам бегать. Люди увидят — разговоров не оберёшься.
— А мне всё равно, — она подошла вплотную.
От него пахло соляркой и потом, и этот запах кружил голову.
— Мне всё равно, Матвей.
Я тебя люблю.
Он отступил на шаг.
— Дурочка ты, — сказал он, и в голосе его слышалась и злость, и что-то ещё — то, чего она не могла разобрать.
— Любовь у неё.
Тебе пятнадцать лет. Ты ничего не понимаешь.
— Понимаю, — сказала она твёрдо. — Я всё понимаю.
Я не маленькая.
Она взяла его за руку — ту, что держал ветошь, — и прижала к своей щеке.
Рука была шершавая, горячая, в масляных разводах.
Матвей замер. Смотрел на неё сверху вниз, и в его синих глазах метались тени.
— Отпусти, Софья, — сказал он глухо. — Не надо. Пожалей себя.
— Не отпущу, — прошептала она. — Не отпущу, Матвей.
Я без тебя не могу.
Дышать не могу.
Она обвила его шею руками, прижалась всем телом, и он не оттолкнул её.
Стоял, напряжённый, как струна, и молчал.
А потом его руки легли ей на спину — сначала осторожно, неуверенно, потом сильнее, крепче, и он прижал её к себе так, что она почувствовала, как бьётся его сердце.
— Господи, — выдохнул он в её волосы. — Господи, что ж ты делаешь со мной...
Он поцеловал её.
В первый раз.
Неловко, жадно, больно — прикусил губу, и София почувствовала вкус крови.
Но ей было всё равно
. Она целовала его в ответ, как целуют в последний раз, как будто завтра — конец света.
Они упали в стог сена — пахучего, колючего, сухого.
София не помнила, как это случилось.
Только помнила его руки — грубые, сильные, которые гладили её спину, плечи, волосы.
Помнила, как он шептал: «Софья, Софьюшка, дурочка моя...» Помнила, как ей было страшно и сладко одновременно.
Помнила, как она закусила губу, чтобы не закричать, когда боль пронзила её насквозь.
А потом всё стихло.
Они лежали в сене, прижавшись друг к другу, и смотрели на звёзды. Августовские звёзды были крупными, яркими, и падала одна за другой — серебряные нити, прошивающие небо.
— Теперь ты моя, — сказал он тихо. — Дурочка, ты Софья! Что натворила?
Она не ответила.
Она улыбалась в темноту и плакала от счастья.
Встречались они тайно.
В лесу, за грибной тропой, где старые ели смыкали кроны, образуя зелёный шатёр.
На берегу, в ивняке, где их никто не мог увидеть
. В стогу, когда в поле никого не было.
София сама назначала встречи — записками, через Маринку, или просто приходила туда, где он работал, и смотрела на него умоляюще.
— Матвей, — шептала она, повиснув у него на шее.
— Когда мы увидимся? Я не могу без тебя.
Мне плохо.
— Софья, — он пытался быть строгим, но голос его дрожал. — Нельзя так часто.
Увидят. Дознаются. Ты что, не понимаешь?
— Понимаю, — она целовала его щёки, губы, подбородок с ямочкой. — Но не могу.
Не могу ждать.
— Молодая ты слишком, — бормотал он, уже сдаваясь. — Слишком молодая.
И глупая. И красивая
. Иди ты к чёрту, Софья.
— Иду, — смеялась она и тянула его за руку в лес.
И он шёл.
Потому что не мог не пойти.
Потому что эта девчонка с серыми глазами и косой до пояса свела его с ума.
Потому что дома ждала Римма — худая, злая, вечно недовольная, которая пилила его за каждую копейку, за каждую минуту опоздания.
А здесь — тепло, молодость, счастье.
Грех, но счастье.
Он матерился, когда она приходила. Говорил: «Последний раз, Софья, последний. Больше не приходи».
А она приходила снова. И он снова сдавался.
****
Маринка знала всё с самого начала.
София рассказала ей на следующий день после первой ночи — прибежала утром, ещё с сеном в волосах, с горящими глазами, и выпалила:
— Я теперь его, Маринка
. Я его навсегда.
Маринка побледнела. Схватила подругу за плечи, встряхнула:
— Ты что, с ума сошла?
Он женатый! У него дети!
Ты же себя губишь!
— Ничего я не гублю, — сказала София, отстраняясь.
— Я люблю его. А он меня. Это главное.
— А Степка? — спросила Маринка тихо.
— Он же любит тебя.
Ты не видишь, что ли? Он места себе не находит.
— Степка здесь ни при чём, — отрезала София.
— Я его не люблю. И никогда не любила
. Дружба — не любовь.
Маринка смотрела на неё и не узнавала.
Перед ней стояла не та тихая, разумная Софья, которая всегда думала прежде, чем сделать.
Перед ней стояла чужая, горячечная, безумная девка, готовая на всё ради этого мужика.
— Ты пожалеешь, — сказала Маринка. — Ты потом будешь плакать, а будет поздно.
— Не пожалею, — сказала София, и в глазах её блеснули слёзы.
— Даже если пожалею — всё равно не отступлюсь
. Он моя жизнь, Маринка. Понимаешь?
Моя жизнь.
Они поссорились.
В первый раз за много лет.
Маринка хлопнула дверью и ушла, а София осталась одна — счастливая, несчастная, с горящим сердцем и пустой головой.
*****
Слухи до Груни дошли через неделю.
Первой прибежала Фрося — запыхавшаяся, бледная, с глазами, полными ужаса.
— Груня, — сказала она, прикрыв дверь. — Ты сядь. Я тебе такое скажу...
Груня сидела у окна, перебирала крупу. Подняла голову.
— Говори.
— Про Софью твою говорят, — Фрося перекрестилась.
— С Матвеем Золотым видели. В лесу. Вместе. Ночью.
У Груни зашевелились волосы на голове.
Она медленно положила крупу, вытерла руки о передник.
— Кто видел?
— Тётка Агафья.
Она за грибами ходила, рано утром. Говорит, вышли они из леса вместе. Он — впереди, она — за ним. И платье на ней... ну, не в порядке было.
Груня закрыла глаза. Помолчала. Потом встала, тяжело, опираясь на стол.
— Спасибо, Фрося, — сказала глухо. — Иди.
Я сама разберусь.
Фрося ушла, а Груня долго стояла посреди избы, глядя в одну точку. Потом вышла на крыльцо, села на ступеньку и закурила — хотя бросила уже лет пять назад.
Руки дрожали.
Она ждала Софию до вечера.
Та пришла, когда уже смеркалось. С охапкой полевых цветов — васильков и ромашек, — с зарёванными глазами, но счастливая.
Увидела Груню на крыльце — и замерла.
— Мам, — сказала тихо. — Ты чего на улице?
Холодно уже.
— Зайди в избу, — сказала Груня. — Поговорить надо.
В избе горела лампадка
. Груня села на лавку, указала Софии на место напротив. Та села, положила цветы на стол, сложила руки на коленях.
— Что говорят про тебя, знаешь? — спросила Груня без предисловий.
София опустила глаза.
— Знаю.
— Правда?
Молчание. София теребила край платья.
Потом подняла голову — и в её глазах стояла такая смесь вызова и отчаяния, что у Груни сжалось сердце.
— Правда, — сказала София. — Я его люблю, мама. Матвея.
И он меня любит.
— Он женатый, — сказала Груня, и голос её задрожал. — У него двое детей. Маленькие совсем.
Ты это понимаешь?
— Понимаю, — София заплакала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— Но я ничего не могу с собой сделать. Я без него не могу.
Я умру, мама.
— Не умрёшь, — сказала Груня жёстко. — Не от такой любви умирают.
От такой — живут и мучаются.
И детей потом рожают и сами мучаются, и детей мучают.
— Не надо, мама, — София встала. — Не надо так.
Я уже взрослая
. Я сама решаю.
— Взрослая? — Груня тоже встала. — Тебе пятнадцать лет! Какая ты взрослая?
Ты — ребёнок! Ты ничего не знаешь о жизни!
О том, как потом бывает!
— А ты знаешь? — София крикнула — в первый раз в жизни крикнула на мать.
— Ты, которая всю жизнь одна?
У которой мужа медведь задрал?
У которой детей своих не было?
Ты знаешь, что такое любовь?
Груня замерла.
Смотрела на дочь — и не узнавала её. Чужая девка стояла перед ней. Злая, красивая, безумная.
— Уйди, — сказала Груня тихо. — Уйди, пока я не сказала чего-то, о чём потом пожалею.
София выбежала из избы, хлопнув дверью.
А Груня осталась одна.
Села на лавку, обхватила голову руками и заплакала — в первый раз за много лет, когда никто не видел. Плакала о том, что не уберегла.
О том, что не доглядела.
О том, что Соловушка её, выстраданная, вымоленная, идёт по той же дороге, по которой ходят все дуры — на своих двоих, с открытыми глазами, но ничего не видя.
Лампадка мигала, отбрасывая тени на потолок.
Где-то за стеной завыла собака. А Груня сидела и думала о том, что любовь — это не только песни. Это ещё и боль. Такая, что не заживает годами.
И своей дочери ей предстояло это узнать самой. Потому что чужие уроки никто никогда не учил.
. Продолжение следует.
Глава 4